Режиссер из 45г V - Сим Симович

Спускаемся по северному склону. Там лес. Они не пройдут.

В долине нас ждет частный самолет. Маленький, «Cessna». Он сядет на замерзшее озеро.

Пилот — мой человек.

Он открыл сейф.

Выгреб оттуда пачки наличных, алмазы (на всякий случай) и пистолет.

Сунул пистолет за пояс.

— Никаких вещей. Только документы.

Бросаем все. Шале, камин, шубы.

Мы начинаем налегке.

Алина посмотрела на уютную гостиную, где догорал огонь. На недопитый чай с вареньем.

На секунду ей стало жаль этого тепла.

Но потом она услышала гул вертолета над крышей.

Звук Системы, которая пришла, чтобы вернуть ее в клетку.

Ее лицо затвердело.

Она взяла со стола карту океана. Свернула ее в трубку.

— Я готова.

Леманский распахнул балконную дверь.

Холод ворвался внутрь, выстужая уют. Снег ударил в лицо.

— Вперед, — сказал он. — В ночь.

Они вышли на снег.

Три фигуры.

Архитектор, его Муза и его Солдат.

Оставляя за спиной горящий камин и разрушенную мечту о покое, они уходили в темноту, чтобы построить что-то, что нельзя разрушить.

Бегство кончилось.

Началась Одиссея.

Спуск по северному склону не был прогулкой. Это было падение в бездну, контролируемое лишь кантами лыж и инстинктом самосохранения.

Ночь, лес, крутизна сорок градусов. Снег здесь был не пушистым одеялом, а ледяной коркой, звенящей под ударами.

Леманский шел первым, прокладывая траекторию между черными стволами елей.

Он боялся не за себя. Он боялся за нее.

Алина, давно не стоявшая на лыжах, ослабленная лагерем, могла разбиться на первом же вираже.

Но она держалась.

Сибирская закалка, въевшаяся в подкорку глубже, чем лагерная пыль, сработала. Ее тело вспомнило баланс. Она летела следом за ним, маленькая белая тень в темноте, прижимаясь к склону, гася скорость резкими, короткими поворотами.

Сзади, замыкая группу, ревел снегоход Степана. Телохранитель спускался по целине, рискуя перевернуться, чтобы прикрыть их спины.

Над головой, разрезая лопастями морозный воздух, висел вертолет.

Луч прожектора шарил по верхушкам деревьев, как белый щуп хирурга, ищущего опухоль.

Свет метался, выхватывая из тьмы куски скал и снежные надувы.

— В лес! — крикнул Леманский, хотя ветер уносил слова. — Под кроны!

Они нырнули в гущу ельника.

Луч прошел рядом, в метре, превратив снег в ослепительное серебро, и скользнул дальше.

Они были невидимками. Пока.

Внизу, в чаше долины, лежало замерзшее озеро.

Идеально ровный белый круг.

На нем — черная точка.

Самолет.

Двухмоторная «Cessna», оборудованная лыжным шасси. Борт контрабандистов.

Пилот, старый знакомый по имени Ганс, возивший золото и алмазы через границы еще во время войны, не глушил моторы. Винты вращались, поднимая снежную бурю.

Они выкатились на лед.

Лыжи заскрипели по насту.

Вертолет заметил их.

Прожектор дернулся, замер, поймал три фигурки на белом поле.

Затрещал пулемет? Нет. Пока только сирена. Громкоговоритель:

— Achtung! Остановитесь! Это полиция кантона!

— Газу! — заорал Степан, бросая снегоход и переходя на бег.

Леманский сбросил лыжи на ходу.

Подхватил Алину. Она задыхалась. Лицо было белым, губы синими, но глаза горели диким, безумным огнем.

— Беги!

Они бежали к самолету.

Ганс распахнул дверь.

— Быстрее, черт возьми! Они заходят на посадку!

Вертолет снижался, пытаясь отрезать путь. Струя воздуха от его винта сбивала с ног.

Леманский буквально забросил Алину в салон.

Степан запрыгнул следом, отстреливаясь в воздух из автомата, чтобы напугать пилота вертолета (стрелять по полиции было нельзя — это международный терроризм, черта, которую даже Леманский не хотел переступать).

Леманский ввалился последним.

— Рви!

Ганс дал полный газ.

«Цессна» задрожала. Лыжи примерзли, но рывок моторов сорвал их с места.

Самолет заскользил по льду, набирая скорость.

Вертолет попытался сесть перед носом, перегородить полосу.

Ганс резко потянул штурвал на себя.

Слишком рано. Скорости не хватало.

Машина подпрыгнула, ударилась о лед, снова подпрыгнула.

— Взлетай, сука! — орал Степан.

Крыло чиркнуло по сугробу.

Но подъемная сила подхватила дюралевый корпус.

Они оторвались.

В метре над крышей полицейского вертолета.

Леманский увидел перекошенное лицо пилота в кабине преследователя.

Они ушли в небо.

В черную, спасительную пустоту ночи.

Через час пульс пришел в норму.

Они летели над Европой. Высота три тысячи метров. Внизу — россыпь огней спящих городов. Германия? Франция? Границы здесь были условностью.

В салоне было холодно и шумно.

Алина сидела, укутавшись в плед. Она пила коньяк из фляжки Степана.

Ее руки уже не дрожали.

Адреналин, этот природный наркотик, вымыл из нее остатки лагерной апатии.

Она выжила. Снова.

Она сбежала. Снова.

Леманский сидел напротив. Он изучал карту, разложенную на коленях, подсвечивая ее фонариком.

Карта Северного моря.

— Куда мы летим? — спросила она. Голос был хриплым, но твердым.

— В Роттердам, — ответил Леманский, не поднимая головы. — Там нас ждет человек. Брокер.

Я зафрахтовал судно.

Старый нефтяной танкер. «Titan».

Он стоит на рейде, под панамским флагом.

Мы поднимемся на борт, выйдем в нейтральные воды и ляжем в дрейф.

Там нас не достанут.

Танкер огромен. Там есть каюты, генераторы, запасы еды на год.

Мы переоборудуем его. Поставим антенны. Сделаем студию.

Это будет наш остров. Наша Республика.

Алина сделала глоток коньяка.

— Танкер… Ржавое железо посреди океана.

Качка. Запах нефти. Чайки.

Романтика.

— Это свобода, Алина.

Там нет виз. Нет соседей. Нет газет, которые пишут ложь.

Мы будем одни.

— Одни… — она усмехнулась. — Как Адам и Ева после потопа.

Знаешь, Володя…

Она подалась вперед. В тусклом свете фонарика ее седые волосы казались серебряной короной.

— Я не хочу просто прятаться.

Я не хочу сидеть на ржавой посудине и ждать, пока они нас потопят или пока мы сойдем с ума от скуки.

— Мы не будем скучать. Мы будем строить сеть. Запускать спутник.

— Железки, — отмахнулась она. — Спутник — это железка. Антенна — это проволока.

Важно не то, как мы говорим. Важно — что мы говорим.

Ты построил форму. Империю. Камелот.

Но внутри она пуста.

Ты продавал людям страх и развлечения. «Экскалибур» — это великое кино, но это сказка.

А нам нужна правда.

Не та «правда», которую ты вытаскивал из 25-го кадра. А смыслы.

Она забрала у него карту.

Провела пальцем по синему полю моря.

— Если мы создаем государство, у него должна быть идеология.

Не коммунизм. Не капитализм.

Просвещение.

Мы сделаем «Пиратское ТВ» университетом.

Мы будем учить людей думать. Сомневаться. Строить свои собственные города Солнца, а не ждать, пока их построит партия.

Я была режиссером, Володя. Я умею работать со смыслами.

Дай