Режиссер из 45г V - Сим Симович

На столе лежали образцы.

Часы «Полет».

Не те, что шли в советские универмаги. Экспортная серия, созданная в закрытых цехах Первого часового завода под личным контролем КБ «Будущее».

Тонкий золотой корпус. Черный циферблат. Никаких цифр. Только золотые риски и тонкие стрелки. Механизм, скопированный с лучших швейцарских калибров, но доработанный инженерами до абсурдной надежности. И надпись кириллицей: *ПОЛЕТ. Сделано в СССР*.

Стерлинг взял часы в руки. Взвесил на ладони.

— Тяжелые. Золото настоящее?

— Высшей пробы. Это золото партии, Роберт, переплавленное в стиль. — Леманский сел в кресло, расстегнув пуговицу пиджака. — Цена — тысяча долларов.

— Тысяча⁈ — рекламщик чуть не выронил хронометр. — Володя, «Ролекс» стоит триста! «Патек Филипп» — шестьсот! Тысяча долларов за русские часы?

— За «Ролекс» платят те, кто хочет показать, что у них есть деньги. За «Полет» будут платить те, кто хочет показать, что они управляют временем. — Архитектор достал портсигар. — Мы запустим рекламную кампанию. Слоган: «Время первых». На фото — рука пилота в гермоперчатке, и на запястье — эти часы. Никаких лиц. Только космос и точность.

Стерлинг покрутил часы, приложил к уху. Тиканье было едва слышным, ровным, успокаивающим ритмом вечности.

— Тысяча долларов… — пробормотал он. — Это безумие. Но после того, как ты продал им подписку на стирку… я верю. Чикаго возьмет это. Гангстеры и банкиры любят дорогие игрушки.

Расширение шло по спирали.

«Вятка» была тараном, пробившим стену недоверия. Теперь в пролом хлынули другие товары.

Фотокамеры «Зенит-С». Тяжелые, в литом металлическом корпусе, с оптикой, сваренной из лучшего немецкого стекла — трофейные технологии и специалисты Йены не пропали даром. Их позиционировали не как камеры для семейных фото, а как инструмент правды. Камера репортера. Камера шпиона. Камера для тех, кто хочет видеть мир без прикрас.

Автомобиль «Волга» ГАЗ-21.

Черная, с хромированной решеткой, напоминающей пасть акулы, и оленем на капоте.

Она не могла конкурировать с «Кадиллаками» в мощности и мягкости хода. Но Леманский и не пытался.

В шоу-руме на Пятой авеню стояла всего одна машина.

Цена — десять тысяч долларов. Дороже «Роллс-Ройса».

Продажи — только по предварительной записи.

Очередь — полгода.

Когда Скурас из «Фокс» спросил, почему так дорого за машину с механической коробкой передач, Леманский ответил:

— Вы платите не за комфорт, Спирос. Вы платите за ощущение, что вы управляете танком в смокинге. Эта машина не прощает ошибок. Она для мужчин, у которых есть стальные яйца, чтобы переключать передачи вручную.

Скурас купил две.

* * *

Но деньги были лишь топливом. Главная игра шла на поле образов.

Голливуд, почуяв запах успеха и новизны, начал кружить вокруг Леманского, как акулы вокруг китобойного судна, с которого сбрасывают приманку.

Звонок раздался в среду, ближе к полудню.

Секретарь, девушка из МГИМО с английским лучше, чем у королевы, сообщила:

— Мистер Леманский, на линии Джек Уорнер. Warner Brothers.

— Соединяй.

Голос Уорнера был скрипучим и властным, привыкшим отдавать приказы миллионным бюджетам.

— Мистер Леманский! Я слышал о вашем триумфе. Кирк Дуглас ходит в вашем пиджаке и отказывается снимать его даже в постели. Это чертовски хорошая работа. Но я звоню не за пиджаком.

— Я слушаю вас, мистер Уорнер.

— Я видел «Ермака». Мне устроили копию. Послушайте, я в этом бизнесе сорок лет. Я видел все. Но то, как вы работаете со светом… Как вы строите кадр… Это не советская пропаганда. Это живопись. Это Караваджо с кинокамерой.

— Вы льстите мне, Джек. Это работа оператора.

— Не скромничайте. Я знаю, кто стоит за кадром. Архитектор. Это ведь вы утверждали раскадровки? Вы ставили свет? Мне сказали, вы лично заставили переснимать сцену переправы пять раз, пока вода не стала выглядеть достаточно черной.

— Допустим.

— У меня есть проект. — Уорнер понизил голос до интимного шепота заговорщика. — «Война и мир». Мы хотим экранизировать Толстого. Масштабно. Огромный бюджет. Батальные сцены. Одри Хепберн в роли Наташи. Но нам нужен режиссер, который понимает этот масштаб. Который понимает русскую душу, но умеет говорить с западным зрителем.

— Вы предлагаете мне кресло режиссера?

— Я предлагаю вам карт-бланш. Двадцать миллионов бюджета. Любые звезды. Полный контроль над монтажом. Вы сделаете величайший фильм в истории, Владимир. Вы покажете миру настоящую Россию, а не ту клюкву, что мы снимали раньше. И гонорар… Скажем так, вы сможете купить свой особняк Вандербильтов, а не арендовать его.

Леманский молчал.

Предложение было искусительным. Стать легитимным творцом. Получить «Оскар». Вписать свое имя в историю кино золотыми буквами. Вырваться из клетки чиновника и стать художником мирового масштаба, независимым от капризов ЦК.

Но Функция внутри него холодно рассмеялась.

Снимать кино? Имитировать реальность?

Он уже снимал кино. Только его съемочной площадкой был весь мир. Его актерами были нации. Его сценарием была история второй половины двадцатого века.

— Джек, — произнес он мягко, но твердо. — Я польщен. «Война и мир» — великая книга. Но я не режиссер.

— Вы можете им стать. У вас есть глаз.

— У меня есть другая работа. Я строю мосты, Джек. А кино… Кино — это иллюзия. Мне интересна реальность.

— Реальность скучна, Владимир! — воскликнул Уорнер. — Поэтому люди и ходят в кинотеатры! Подумайте. Не говорите «нет» сразу. Мы можем подождать. Пообедаем в «21»?

— Мы пообедаем. Но режиссера вам придется искать другого. Попробуйте Бондарчука. Он справится.

— Кто? — переспросил Уорнер, шурша бумагой.

— Сергей Бондарчук. Запишите имя. Если дадите ему бюджет и свободу, он снимет вам шедевр.

Уорнер повесил трубку, разочарованный, но заинтригованный.

Леманский откинулся в кресле.

В его реальности, в будущем, Бондарчук снял великий фильм. Здесь, с деньгами Уорнера, он снимет его раньше и лучше. Это тоже часть экспансии. Культурная дипломатия чужими руками.

* * *

Вечером того же дня в особняк прибыл курьер из Вашингтона.

Человек из посольства, с серым лицом и глазами, которые ничего не выражали. Он прошел в кабинет Леманского через служебный вход, минуя сверкающий торговый зал.

На стол лег запечатанный пакет. Диппочта.

— Из Москвы. Лично в руки.

Леманский вскрыл конверт.

Внутри был не приказ. Внутри был отчет.

Суммы, переведенные со счетов магазинов в Цюрих и далее — в Латинскую Америку.