Режиссер из 45г V - Сим Симович

К полуночи зал опустел.

Последние гости разъехались на своих лимузинах, увозя в карманах членские карты «Клуба Будущего» и флаконы с ароматом «Тайга» (подарок каждому покупателю — запах хвои, озона и холода).

В зале остались только техники и уборщики. Парни в комбинезонах устало сидели на ступенях подиума, расстегнув воротники. Маски пилотов будущего были сняты, они снова стали просто студентами, ошалевшими от нью-йоркского ритма.

Леманский спустился вниз.

— Всем спасибо. — Голос звучал глухо в пустом пространстве. — Отличная работа. Завтра выходной до полудня. Потом — разбор полетов. Виктор, проследи, чтобы всех развезли по квартирам. Никаких прогулок по городу в одиночку.

— Есть, Владимир Игоревич.

Он вышел на улицу.

Ноябрьский ветер с Атлантики гнал по Пятой авеню мокрый снег. Баннер на фасаде — «ИМПЕРИЯ НАНОСИТ ВИЗИТ» — хлопал на ветру.

Леманский сел в ожидавшую машину.

— В отель.

В номере он не стал включать свет.

Подошел к окну. Нью-Йорк не спал. Он никогда не спал. Огни небоскребов подмигивали, словно сообщники.

Он налил себе воды. Рука дрожала. Совсем чуть-чуть. Откат адреналина.

Телефон на столе зазвонил.

Резко, требовательно.

Три часа ночи. В Москве — одиннадцать утра.

Он знал, кто это.

Он снял трубку.

— Да.

— Володя? — голос Алины пробивался сквозь тысячи миль и шум океана. Он был напряженным. — Мы получили телеграммы от ТАСС. Они говорят… они говорят, это триумф. Дуглас на первой полосе «Таймс». Очереди на запись. Никита Сергеевич звонил, он… он смеялся. Говорит, ты продал американцам снег зимой.

— Я продал им смысл, Алина. Снег пошел бонусом.

— Ты звучишь уставшим.

— Здесь шумно. Даже когда тихо, здесь шумно.

Пауза.

Он слышал ее дыхание. Он представлял ее в кабинете в Останкино. Серый костюм, строгая прическа, и глаза, в которых всегда живет тревога за него.

— Как там… рисунок? — спросил он вдруг. Это было нарушение протокола. Разговоры могли прослушиваться. Но ему было плевать.

— Висит, — тихо ответила она. — Я смотрю на него каждое утро. Там дождь. И я смеюсь. Володя… ты помнишь, почему я смеялась тогда?

Он закрыл глаза.

1954 год. Кладовка. Они спрятались там от грозы и от совещания. У него были пальцы в угле. Он пытался нарисовать ее на оберточной бумаге. Она смеялась, потому что он был похож на трубочиста.

В тот момент он был счастлив. В тот момент он был человеком, а не Архитектором.

— Помню, — сказал он. — Ты смеялась, потому что я испачкал нос.

— Да. — В ее голосе прозвучала улыбка. Грустная, теплая. — Не забывай этого, слышишь? Не забывай того трубочиста. Не дай Нью-Йорку стереть его. Ты строишь империю, но… империи рушатся, а рисунки остаются.

— Я не забуду.

В горле встал ком. Функция дала сбой.

— Возвращайся скорее. Без тебя Башня… она просто бетонная игла. Ей не хватает тока.

— Я скоро вернусь. Я запущу здесь механизм, поставлю смотрящих и вернусь. Жди.

Щелчок. Связь прервалась.

Леманский положил трубку.

Он стоял в темноте президентского люкса, глядя на город, который он только что покорил. Город лежал у его ног, сверкая бриллиантами огней. Он взял его без единого выстрела, силой стиля и интеллекта.

Но победа была холодной на вкус.

Он подошел к зеркалу.

В темноте отражения почти не было видно. Только силуэт. Серый костюм, белая рубашка.

— Ты выиграл битву, Архитектор, — прошептал он. — Но война с самим собой продолжается.

Он достал из кармана кусочек угля. Тот самый, который он забрал у художника в галерее.

Подошел к стене номера. К дорогим шелковым обоям с вензелями.

И нарисовал линию.

Простую, черную, кривую линию.

Линию горизонта, за которой его ждали дом, дождь и женщина, которая помнила его живым.

За окном занимался рассвет. Серый, холодный рассвет над Гудзоном.

Первый день новой эры.

Эры, когда Америка начала носить советские пиджаки и мечтать о космосе, говорящем на русском языке.

Экспансия состоялась.

Глава 8

Январь 1958 года накрыл Манхэттен снежным саваном. Ветер с Атлантики превращал улицы в ледяные туннели, но внутри особняка на Пятой авеню царила вечная весна. Здесь пахло хвоей, дорогим табаком и, самое главное, здесь пахло деньгами.

Владимир Леманский стоял на балконе второго яруса, глядя вниз, в торговый зал.

Это была уже не просто премьера. Это был конвейер.

Люди входили с улицы, стряхивая снег с пальто, и замирали. Тишина, свет, хрусталь люстры и золотой Спутник действовали как гипноз. Они подходили к стойкам, где девушки в строгих костюмах оформляли не покупки, а вступление в новую жизнь.

Схема работала безупречно.

Подписка на сервисное обслуживание «Вятки» стала модным аксессуаром. Иметь дома советскую машину и не иметь контракта на обслуживание стало признаком дурного тона. Это означало, что ты купил железо, но не купил статус.

Роберт Стерлинг поднялся на балкон, держа в руках толстую папку из тисненой кожи. Он выглядел уставшим, но это была приятная усталость человека, который таскает мешки с золотом.

— Отчет за декабрь, — Стерлинг с глухим стуком положил папку на перила. — Мы перевыполнили план на двести сорок процентов. Чикаго требует открытия филиала. Они обрывают телефоны. Мэр Дэйли лично звонил послу, спрашивал, почему русские игнорируют «Второй Город». В Сан-Франциско наша агентура докладывает, что местные битники начали носить рабочие кепки а-ля Ленин. Это становится эпидемией.

Леманский не открыл папку. Цифры он знал и так. Они были в голове.

Валютная выручка за квартал превысила доходы от экспорта нефти за полгода. Хрущев в Москве, должно быть, танцует гопак на столе в своем кабинете.

— Открываем Чикаго в феврале, — произнес Леманский, не отрывая взгляда от зала. — Помещение уже найдено?

— Найдено. Бывшее здание банка на Ла-Саль стрит. Мрамор, сейфовые двери, все как ты любишь. Монументально.

— Хорошо. Сейфы оставить. Будем продавать там часы.

— Часы? — Стерлинг оживился, вскинув брови.

— Да. — Архитектор наконец повернулся к собеседнику. — Время. Самый дефицитный ресурс в Америке. Вы все время бежите, Роберт. Вы боитесь опоздать. Мы будем продавать вам время, которое никуда не спешит.

Он жестом