Режиссер из 45г V - Сим Симович
Он бросил доллар на стойку.
— Домой, Вик. Завтра привозят стекло для витрины. Я хочу проверить каждый лист лично. В нем не должно быть ни одного пузырька воздуха. Мир должен видеть нас четко.
Леманский вышел в ночь. В лужах отражались неоновые огни.
Скоро здесь зажжется еще одна вывеска. Белая.
ВЯТКА.
Слово, которое ничего не значило вчера, и которое станет молитвой завтра.
Он сел в машину. Стратегия замкнулась.
1. Подписка. (Экономическое рабство).
2. Голливуд. (Витрина).
3. Сервис. (Агентура).
Оставалось самое сложное — сохранить себя.
— В отель!
Лимузин рванул с места. В зеркале мелькнули фары серого «Форда».
Леманский откинулся на спинку.
Игра началась по-крупному.
Глава 7
Пятая авеню в тот вечер напоминала русло пересохшей реки, готовой вот-вот наполниться водой. Полицейские кордоны из синих деревянных козел сдерживали толпу, которая начала собираться еще с полудня. Нью-Йорк любил зрелища, но сегодня он ждал не слонов из цирка Барнума и не рождественскую елку у Рокфеллер-центра.
Город ждал русских.
Особняк Вандербильтов стоял темным монолитом. Гигантские, цельные листы стекла — чудо советской индустрии, доставленное спецрейсом, — делали фасад прозрачным, но внутри царила непроглядная тьма. Ни одного огонька. Только смутные очертания колонн и чего-то огромного, золотого, висящего под потолком.
Внутри, в центре темного зала, стоял Владимир Леманский.
Тишина здесь была звенящей. Она пахла озоном, дорогим парфюмом и старым деревом.
Архитектор провел рукой по матовой поверхности черного дубового стола. Идеально. Ни пылинки. Реставраторы, выписанные из Флоренции, совершили чудо. Они не просто восстановили паркет и панели — они законсервировали время.
Теперь это был не магазин. Это был храм, где прошлое молилось на будущее.
— Готовность десять минут, — голос Леманского прозвучал негромко, но в акустике пустого зала каждое слово падало, как камень в воду.
Из темноты выступила шеренга молодых людей.
Двенадцать человек.
Это не были продавцы. Это была гвардия. Студенты-старшекурсники МВТУ имени Баумана и МГИМО, прошедшие жесткий отбор Алины в Москве. Высокие, спортивные, с лицами, на которых интеллект читался так же ясно, как и решимость.
Они были одеты не в пиджаки приказчиков. На них были темно-синие, почти черные комбинезоны из тонкой шерсти, скроенные по лекалам летной формы. На груди — серебряный шеврон: стилизованная ракета, опоясывающая земной шар.
— Слушайте меня, — Архитектор прошел вдоль строя. Он не смотрел им в глаза, он смотрел на их осанку. — За этими стеклами — Америка. Они думают, что мы — варвары. Они думают, что мы — враги. Они думают, что мы пришли украсть их секреты.
Сегодня вы докажете им обратное. Вы не будете ничего продавать. Запомните это. Торговля — удел слабых. Вы будете просвещать. Вы — эксперты. Вы — пилоты звездолета, которые приглашают пассажиров на борт.
Он остановился перед крайним — блондином с ясными голубыми глазами.
— Как тебя зовут?
— Андрей, — ответил парень по-английски. Акцент был легким, шармирующим, похожим на британский, но жестче.
— Если клиент спросит, почему машина стоит четыреста долларов, что ты ответишь?
— Я отвечу, что четыреста долларов стоит металл, сэр. А время, которое эта машина освободит для его жизни, бесценно.
— Хорошо. Улыбайся, но не заискивай. Ты здесь хозяин. Они — гости.
Леманский отошел в тень колонны.
— Стерлинг!
Роберт Стерлинг возник из темноты, нервно поправляя бабочку. Он дрожал. Для него, человека, привыкшего продавать мыло и сигареты, этот вечер был ставкой ва-банк.
— Я здесь, Володя. Господи, там на улице ад. Я видел репортеров из Лайф, видел телевизионщиков из Си-Би-Эс. Там, кажется, даже мэр приехал, хотя официально он в отпуске. Ты уверен насчет света?
— Абсолютно.
— Но витрина темная! Люди думают, что мы закрыты!
— Темнота рождает интерес, Роберт. Свет привлекает мотыльков, а тьма привлекает хищников. Мы ждем хищников.
Леманский посмотрел на свои часы. Тонкий золотой диск Полет показывал 18:59.
— Включай рубильник.
Стерлинг кивнул кому-то в глубине зала.
Щелчок.
И тьма взорвалась.
Это было не просто включение света. Это был удар.
Прожекторы, скрытые в полу и за карнизами, вспыхнули одновременно. Но свет был не желтым, электрическим. Он был холодным, белым, спектрально чистым. Светом далеких звезд.
Толпа на улице ахнула. Единый выдох тысячи легких.
Через гигантские витринные стекла они увидели Зал.
Темный, почти черный паркет, уходящий в бесконечность. Стены из резного дуба, хранящие величие девятнадцатого века. Огромная хрустальная люстра — водопад бриллиантов, сверкающий под потолком.
А прямо под ней, в центре этого великолепия, парил золотой шар с четырьмя антеннами.
Спутник.
Настоящий. Полноразмерный макет, покрытый сусальным золотом. Он висел на невидимых тросах, словно в невесомости, отражаясь в хрустале люстры. Прошлое и будущее встретились в одной точке.
А под Спутником, на подиуме из черного гранита, стояла Она.
Вятка-Люкс.
В лучах софитов ее белый лак и хром казались чем-то неземным. Это была не бытовая техника. Это был алтарь.
Вокруг нее, как почетный караул, замерли двенадцать парней в летных комбинезонах.
Леманский стоял на балконе второго яруса, невидимый снизу. Он смотрел, как двери медленно открываются.
Шлюзы подняты.
Экспансия началась.
Первыми вошли не покупатели. Первыми вошли те, кто считал себя хозяевами жизни.
Элита Манхэттена.
Они входили осторожно, ступая по черному паркету, как по тонкому льду. Женщины в мехах и бриллиантах, мужчины в смокингах. Они привыкли к шуму, к шампанскому у входа, к суете.
Здесь их встретила тишина.
В зале играла музыка, но это был не джаз и не Синатра. Это был Рахманинов. Второй концерт для фортепиано. Тихий, но мощный, он заполнял пространство, заставляя людей невольно выпрямлять спины и понижать голоса.
Элеонора Вэнс вошла одной из первых.
Главный редактор Vogue опиралась на трость, ее глаза за стеклами очков хищно сканировали пространство. Она искала пошлость. Она искала лубок. Она искала повод уничтожить это место в своей завтрашней колонке.
Но она нашла стиль.
Она остановилась посреди зала, глядя на люстру и Спутник.
К ней бесшумно подошел один из техников.
— Добрый вечер, мадам. Позвольте принять ваше пальто?
Элеонора посмотрела на парня. Высокий, статный, с лицом, которое просится на обложку. Комбинезон сидел
