Режиссер из 45г V - Сим Симович

Стерлинг смотрел на него широко открытыми глазами. В его голове щелкал невидимый калькулятор, и цифры, которые там выходили, заставляли его зрачки расширяться.

— Ты хочешь превратить стиральную машину в… в налог? В коммунальную услугу?

— Я хочу превратить ее в религию. В церкви тоже платят десятину, Роберт. И делают это добровольно, потому что боятся остаться без защиты.

Стерлинг медленно расплылся в улыбке, в которой смешались восхищение и животный страх.

— Володя, ты дьявол. Ты настоящий красный дьявол. Американцы же помешаны на сервисе! Они хотят, чтобы их облизывали! Если ты упакуешь это как ВИП-клуб… Боже, да они сами понесут тебе чековые книжки! Но кадры? Где мы возьмем армию механиков с манерами принцев?

— Мы привезем их. — Леманский вернулся в кресло. — Молодые парни из МВТУ имени Баумана. Инженеры. Оденем их как пилотов гражданской авиации. Выправка, улыбка, ни слова о политике. Американские мужья будут ревновать, а жены — обводить день визита красным в календаре. Это и есть экспансия, Роберт. Мы войдем в их спальни через кухню.

— Ладно, — Стерлинг вытер пот со лба и схватил ручку. — «Сервис Будущего». «Забота, которую вы заслужили». Я продам это. Я продам это так, что они будут плакать от счастья, отдавая нам деньги. Теперь пункт второй. Открытие. Нам нужна звезда. Элеонора Вэнс — это хорошо для снобов, но нам нужно лицо, которое знают в каждом баре от Техаса до Аляски.

Леманский достал из папки черно-белую фотографию. На ней был мужчина с волевым, раздвоенным подбородком, ямочкой на щеке и взглядом, способным прожечь танковую броню.

Кирк Дуглас.

Сын старьевщика из Российской Империи, ставший королем Голливуда. Амбициозный, жадный, талантливый и патологически независимый.

— Нам нужен он, — палец Архитектора лег на лицо актера.

— Дуглас? — Стерлинг скривился, словно раскусил лимон. — О нет. Только не этот сумасшедший. Володя, он неуправляемый! Он только что послал к черту студийную систему, основал свою компанию и судится с половиной Голливуда. Он ненавидит, когда им командуют. И он стоит дорого. Его гонорар сожрет весь наш бюджет до последнего цента.

— Он не возьмет денег.

Леманский убрал фото обратно в папку.

— Деньги у него есть. Ему нужно другое. Ему нужна легитимность. Он хочет быть не просто парнем с кольтом, он хочет быть художником. Он сыграл Ван Гога, но все равно чувствует себя выскочкой, сыном Иссура Даниеловича. Мы дадим ему то, чего не может дать Голливуд. Корни.

— И как ты собираешься это сделать? Предложишь ему сыграть царя?

— Организуй закрытый показ «Ермака». Только для своих. Никакой прессы. Пригласи Дугласа, пригласи пару толковых режиссеров — может быть, Билли Уайлдера или Элиа Казана. И скажи им, что это не просто кино. Шепни, что это закрытые материалы КГБ о выживании в Сибири. Сыграй на их паранойе.

— А если он не придет? Он занятой человек, он сейчас снимает «Викингов».

— Он придет. Скажи ему, что русский Архитектор хочет обсудить с ним его отца. Напомни ему, откуда он родом. Кровь — великое дело, Роберт. Она гуще, чем мартини.

* * *

Вечерний Нью-Йорк был похож на разбитую витрину — осколки огней, острые грани теней, блеск мокрого асфальта. Лимузин Леманского, черный и блестящий, как жук-скарабей, остановился у неприметного входа в частный клуб на Верхнем Ист-Сайде. Здесь не было вывесок. Здесь собирались те, кто решал судьбы индустрии развлечений, пока остальной мир спал.

Малый кинозал клуба тонул в полумраке, пахнущем кожей старых кресел и дорогим кубинским табаком. В зале сидело всего пять человек.

Кирк Дуглас сидел в центре, развалившись в кресле, с сигарой в зубах. Он выглядел напряженным, как сжатая пружина. Рядом — Элиа Казан, режиссер с глазами затравленного волка. И пара продюсеров, чьи имена ничего не говорили публике, но чьи подписи открывали любые двери банков.

Леманский вошел, когда свет уже погас. Он не стал выходить к экрану с приветственной речью. Он просто сел в заднем ряду, в самой густой тени, став наблюдателем.

Застрекотал проектор. Луч света прорезал темноту.

«Ермак».

Специальная версия. Без титров о руководящей роли партии. Без пафоса.

Только ветер. Снег. И лица.

Фильм начался со сцены переправы через Иртыш. Никаких спецэффектов. Ледяная вода, хрип лошадей, пар, вырывающийся изо ртов, кровь, расплывающаяся на снегу черными кляксами. Камера дрожала, словно оператор сам замерзал в этой воде.

Звук. Не пафосная симфоническая музыка, к которой привыкли в Голливуде, а низкий, утробный гул ветра, шаманские бубны, звук стали, рубящей плоть.

Леманский наблюдал не за экраном, а за затылками зрителей.

Первые десять минут они ерзали. Дуглас стряхивал пепел каждые тридцать секунд, явно скучая. Они ждали агитки. Они ждали медведей с балалайками.

Но к двадцатой минуте зал замер.

Сигары погасли.

На экране Ермак — актер с лицом, похожим на потрескавшуюся кору дуба, — смотрел на бескрайнюю тайгу. В его глазах не было героики вестерна. Был животный ужас и воля, которая этот ужас ломала через колено.

Это было то, чего Голливуд не мог подделать. Искренность боли. Американский вестерн был красивой сказкой про парней в отглаженных рубашках. Русский истерн был хроникой выживания.

Фильм оборвался резко. Черный экран.

Клац-клац-клац. Пленка кончилась.

Свет не включали минуту. Никто не двигался.

Потом вспыхнули тусклые бра на стенах.

Кирк Дуглас медленно встал. Он не повернулся к своим спутникам. Он развернулся назад, туда, где в тени сидел Архитектор.

— Чья это работа? — голос актера был хриплым, словно он сам только что орал на ветру.

— КБ «Будущее», — ответил Леманский, не вставая. — При участии сибирских морозов.

Дуглас прошел по проходу, чеканя шаг. Он подошел к Леманскому и посмотрел на него сверху вниз. Вблизи его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел тот самый огонь. Жадность.

— Вы это продаете? — спросил Дуглас. — Скурас трепался, что взял прокат. Плевать на прокат. Я говорю о правах на ремейк. Я хочу сыграть его. Я хочу эту роль.

— Нет.

Слово упало, как гильотина.

Дуглас дернулся, словно получил пощечину.

— Что значит «нет»? — он наклонился ниже, нависая над Леманским.