Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Из России. Оно уже в пути. Закаленный триплекс, используется в кабинах бомбардировщиков. Выдержит и ветер, и камень, и зависть конкурентов.

Леманский снова оглядел зал.

Теперь руины не казались мусором. Они казались холстом.

В углу, где планировалась зона отдыха, стояло старое, просиженное кожаное кресло «Честерфилд», которое рабочие не успели выбросить. Кожа потрескалась, но сохранила благородный коньячный цвет.

Архитектор подошел к нему. Сел.

Пружины скрипнули, принимая вес. Удобно. Глубоко.

Вот оно. Диктатура Уюта, созданная в СССР, здесь трансформировалась в Диктатуру Стиля.

— Стерлинг.

— Я весь внимание, — рекламщик уже прикидывал бюджет новой кампании.

— И еще. Дай телеграмму в Москву. Алине.

Текст: «План изменен. Стены остаются. Строим Храм Времени. Присылайте иконы».

— Иконы? — Стерлинг поперхнулся дымом. — Ты хочешь повесить тут святых? Ты хочешь устроить религиозный скандал?

— Наши иконы, Роберт. Портреты Гагарина. Королева. Чертежи Спутника. Иконостас новой эры в золотом окладе старого мира. Мы заставим их молиться на прогресс.

Майк пнул кучу мусора ногой.

— Ладно, парни! Шабаш ломать! Тащите веники! И найдите мне этого чертового реставратора, как его… Луиджи! Будем клеить ангелочков обратно!

Работа началась. Но теперь это была не стройка. Это была ювелирная операция. Вживление импланта.

Леманский закрыл глаза на секунду. Он чувствовал, как дом, поначалу сопротивлявшийся, угрюмый и холодный, начинает теплеть. Дом признал в нем хозяина. Не варвара с кувалдой, а Императора, который знает цену камню.

— Кофе, — бросил Архитектор в пустоту. — И пусть кто-нибудь протрет это зеркало. Я хочу видеть, как меняется этот мир.

Он сидел в старом кресле посреди разрушенного зала на Пятой авеню, и в этот момент он был абсолютной властью. Властью вкуса, которая страшнее танковых дивизий.

Галлерея «Лио Кастелли» на 77-й улице гудела, как трансформаторная будка перед замыканием.

Воздух здесь можно было резать ножом. Он состоял из сизого сигаретного дыма, дорогих духов «Шанель», дешевого скипидара и запаха больших, очень больших амбиций. Здесь собрались все. Те, кто уже продал душу дьяволу, и те, кто только приценивался. Абстракционисты в залитых краской джинсах, критики в твидовых пиджаках, светские львицы с мундштуками длиной в руку.

Владимир Леманский вошел в этот аквариум не как зритель. Как хищная рыба, случайно заплывшая в пруд с карпами.

На нем не было смокинга. Это было бы слишком просто.

Черный бархатный пиджак. Глубокий, матовый черный, поглощающий свет. Под ним — водолазка цвета антрацита. Единственное яркое пятно — красный шелковый платок в нагрудном кармане. Цвет флага. Цвет крови. Вызов, брошенный в лицо буржуазной скуке.

Разговоры стихли. Словно кто-то выключил звук на радиоприемнике.

Головы повернулись.

— Это он, — прошептал кто-то слева. — Архитектор.

— Тот русский с Пятой авеню?

— Говорят, он спит в гробу.

— Говорят, он привез бомбу.

Леманский прошел сквозь толпу, не касаясь никого, но заставляя людей расступаться. За ним семенил Роберт Стерлинг, сияющий от гордости, как владелец призового добермана.

— Володя, ты видел? — шептал рекламщик. — Они в ужасе. И в восторге. Ты украл шоу у художника, а мы даже не дошли до бара.

— Художник украл шоу у самого себя, когда решил, что кляксы — это искусство.

Архитектор остановился перед центральным полотном выставки.

Огромный холст. Хаос красных, желтых и черных брызг. Джексон Поллок. Или его очень старательный подражатель.

Картина кричала. Она была истерикой, запечатленной в масле.

— Впечатляет, не правда ли?

Голос был скрипучим, как несмазанная петля. Элеонора Вэнс. Главный редактор Vogue.

Она стояла рядом, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Платье в пол, нитка жемчуга, взгляд василиска, который сегодня решил не убивать, а просто поиграть с едой.

— Впечатляет, — согласился Леманский, не отрывая взгляда от холста. — Как впечатляет автокатастрофа. Много энергии, много боли, и полная потеря управления.

Элеонора рассмеялась, выпустив облако дыма.

— Вы жестоки, мой дорогой большевик. Это свобода. Чистая экспрессия. Отказ от формы.

— Отказ от формы — это энтропия. — Леманский повернулся к ней. В его глазах отражались огни люстр. — Вы называете это свободой, Элеонора. Я называю это страхом. Художник боится реальности, поэтому он разрушает её до атомов. Он не строит. Он взрывает.

— А что делаете вы? — она подошла ближе, вторгаясь в личное пространство. — Вы строите клетки? Красивые, уютные клетки с телевизорами?

— Я строю структуру. Скелет. Без скелета плоть превращается в медузу. Посмотрите на этих людей. — Леманский обвел зал рукой с бокалом минеральной воды (никакого алкоголя, контроль должен быть абсолютным). — Они потеряны. Им дали свободу, но не дали цели. Они мечутся, как эти брызги краски. Я привез им ось координат.

К ним подошел молодой человек. Взъерошенные волосы, растянутый свитер, руки в краске. Автор полотна. Джулиан. Восходящая звезда, любимчик критиков, пьяный в стельку.

— Эй! — Джулиан качнулся, ткнув пальцем в грудь Архитектора. — Ты! Русский! Я слышал, что ты сказал. «Энтропия»… Ты ничего не понимаешь. Это джаз! Это ритм! Это душа, выплеснутая на холст! А у вас там что? Соцреализм? Тракторы и доярки?

Толпа замерла. Скандал. Лучшее блюдо на светском ужине.

Стерлинг напрягся, готовый вмешаться, но Леманский остановил его легким жестом.

Архитектор посмотрел на художника. Спокойно. С клиническим интересом патологоанатома.

— Душа — это сложный механизм, Джулиан. А не мусорное ведро, которое можно просто опрокинуть на зрителя.

— Да пошел ты! — Джулиан расплескал дешевое вино. — Вы, комми, роботы. Вы боитесь хаоса, потому что не умеете чувствовать! Вы хотите всё расчертить по линейке!

Леманский поставил бокал на столик. Медленно снял перчатку с левой руки.

— Дайте мне маркер. Или уголь.

Джулиан моргнул.

— Что?

— У вас в кармане уголь. Дайте.

Художник, сбитый с толку ледяным тоном, машинально достал кусок рисовального угля.

Леманский взял его. Подошел к чистой белой стене галереи, рядом с картиной.

Владелец галереи открыл рот, чтобы возмутиться, но Элеонора Вэнс положила руку ему на плечо.

— Тихо, Лео. Это будет стоить дороже ремонта. Смотри.

Архитектор поднес уголь к стене.

Одно движение. Резкое, точное, как удар хлыста.

Черная линия рассекла белизну. Идеальная дуга.

Второе движение. Прямая, пересекающая дугу. Вектор. Стрела.

Третье. Окружность.

За десять секунд на стене возникла не картина. Схема.

Орбита. Траектория