Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Коротков замер. Окурок в его пальцах дрогнул.

— О чем вы, Леманский?

— Видите ли, — голос Владимира стал тихим, как шелест змеи в траве. — Этот текст, который вы только что завизировали… это дословный перевод из ранней статьи одного немецкого теоретика, чье имя сейчас упоминать крайне опасно. Но дело даже не в нем. Эти же тезисы в тридцатые годы использовал в своих речах один из «врагов народа», ныне окончательно стертых из истории. Если этот листок с вашей подписью попадет в МГБ… как вы думаете, что они скажут о вашей «бдительности»?

Коротков медленно повернулся. Лицо его приобрело землистый оттенок. Он попытался выхватить папку, но Владимир легким, почти ленивым движением убрал её за спину.

— Вы… вы меня подставили! — прохрипел цензор. — Это провокация!

— Нет, Михаил Петрович. Это проверка квалификации, — Владимир встал, возвышаясь над съежившимся человечком. — Вы так увлеклись поиском «западничества» у Хильды, что просмотрели настоящую политическую мину. Но не волнуйтесь. Листок останется у меня. В сейфе. Пока вы ведете себя разумно.

Владимир подошел к окну аппаратной, глядя на пустую студию.

— С этого дня, Михаил Петрович, наши отношения меняются. Вы будете подписывать все сценарии «Формулы жизни» и «Вечернего диалога» не глядя. Вы будете моим щитом. Если у кого-то наверху возникнут вопросы к моим передачам, вы будете грудью стоять за каждый кадр, доказывая их безупречную идейность. Ведь если паду я — вы пойдете следом. С этой самой бумажкой в деле.

Коротков сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его власть испарилась, превратившись в пыль. Теперь он был не хозяином, а заложником.

— Мы договорились? — мягко спросил Владимир.

— Договорились, — едва слышно ответил Коротков.

— Вот и отлично. Кстати, завтра Хильда Карловна будет рассказывать о теории относительности. Без упоминания Лодыгина. И вы в своем отчете напишете, что это блестящий пример разгрома буржуазного идеализма.

Владимир вышел из аппаратной, чувствуя во рту привкус меди и пепла. Он только что уничтожил человека, превратив его в послушный инструмент. Это было цинично, грязно и абсолютно необходимо. Четвертый том его жизни больше не оставлял места для сантиментов. Чтобы строить будущее, ему нужны были верные псы на цепи, и Коротков только что получил свой ошейник.

Леманский шел по коридору, и его отражение в темных стеклах дверей казалось чужим — резким, лишенным сомнений. Он захватил власть над смыслами. Теперь оставалось разобраться с «большими львами», которые всё еще думали, что могут диктовать ему условия из своих пыльных кабинетов.

* * *

Ночной сад в Валентиновке был полон шорохов и тяжелого запаха мокрой хвои. Владимир сидел в плетеном кресле на террасе, наблюдая за тем, как в глубине аллеи мерцает огонек сигареты. Его гость, Иван Александрович Пырьев, прибыл час назад — злой, настороженный, явно ожидавший официального разговора или очередной попытки примирения. На столе между ними стояла запотевшая бутылка старого коньяка и две тяжелые хрустальные рюмки.

— Ты позвал меня сюда, Володя, чтобы я посмотрел на твои сосны? — Пырьев выпустил облако дыма, и его лицо в свете настольной лампы казалось вырубленным из дуба. — Если думаешь, что дачный уют размягчит мою позицию по павильонам, то зря. «Мосфильм» не благотворительная организация.

Владимир медленно наполнил рюмки. Он не смотрел на гостя, его взгляд был прикован к темноте за пределами круга света.

— Иван Александрович, мы с вами взрослые люди. Давайте оставим пафос для съездов. Я позвал вас, чтобы показать одну любопытную вещь. Чисто техническое достижение нашего телецентра.

Леманский достал из-под стола небольшую катушку с пленкой и положил ее на скатерть.

— Это запись, сделанная скрытой камерой на одном из банкетов в ВТО неделю назад. Помните тот вечер? Когда вы обсуждали с коллегами, что «наверху» скоро сменится ветер и Леманского вместе с его покровителями сотрут в порошок?

Пырьев замер. Сигарета в его пальцах дрогнула.

— Ты что, шпионишь за своими? — прохрипел он. — Это низко даже для тебя.

— Низко — это подрезать кабели в техническом цеху, — парировал Владимир, и его голос стал холодным, как лед в бокале. — Низко — это писать анонимки о «западничестве» женщины, которая сделала для науки больше, чем вы для кино за последние пять лет. Я не шпионю. Я защищаюсь. На этой пленке есть не только ваши слова о политике. Там есть очень интересные кадры о распределении фондов на дефицитную импортную пленку «Кодак», которая почему-то осела на ваших личных складах, а не пошла на нужды студии.

В саду воцарилась оглушительная тишина. Было слышно, как где-то далеко в лесу ухает сова. Пырьев медленно положил сигарету в пепельницу. Его самоуверенность осыпалась, обнажая нутро человека, который привык играть по старым правилам и внезапно столкнулся с игроком, который эти правила переписал.

— Чего ты хочешь? — коротко спросил режиссер.

— Нейтралитета, — Владимир откинулся на спинку кресла. — Завтра вы официально отзовете все претензии к телецентру. Более того, вы подпишете распоряжение о передаче нам в аренду двух малых павильонов и части осветительного парка. Взамен я «обнаружу», что пленка была передана вам ошибочно, и помогу закрыть вопрос с проверкой из Комитета.

Леманский сделал глоток коньяка, наслаждаясь моментом абсолютного контроля. Он чувствовал, как цинизм, который раньше казался ему чуждым, теперь ложится на плечи как удобный, хорошо сшитый костюм.

— Ты ведь понимаешь, что я тебя возненавижу? — Пырьев посмотрел ему прямо в глаза.

— Ваша ненависть — это налог на мой успех, Иван Александрович. Я готов его платить. Но мне нужен результат. Мне нужно, чтобы мои люди на Шаболовке работали, не оглядываясь на ваши козни. Мы с вами в разных весовых категориях. Вы — прошлое, великое, но уходящее. Я — будущее, которое уже здесь.

Владимир поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Коньяк можете забрать с собой. И пленку тоже. У меня есть копии, так что не трудитесь ее жечь. Завтра в десять утра жду вашего звонка.

Пырьев поднялся, тяжело дыша. Он выглядел постаревшим на десять лет. Не прощаясь, он зашагал к своей машине, стоявшей за воротами. Владимир проводил его взглядом, чувствуя странную пустоту внутри.

Он переиграл врага на его же поле. Он