Девятый легион: туман мертвых богов - Баграт Мгелия
Легат Цереал медленно подошел к Северу. Его лицо было бледным, но в глазах застыла сталь человека, который решил стоять на своем до конца, даже если под ногами разверзнется ад.
Ацер не ушел. Он сел рядом с хозяином, и его плечо касалось ноги Севера. Пес смотрел на Легата с тем же холодным вызовом, что и его господин.
— Ты думаешь, ты победил, рядовой? — тихо спросил Цереал, косясь на пса. — Думаешь, эта сцена вернет тебе гребень?
— Я думаю о том, что зубы мертвеца коснулись кости Фабия, — Север не отвел взгляда. — Скоро он перестанет узнавать своих, и попробует съесть своего раба. Ты должен убить его сейчас, Легат. Пока он еще может молиться богам.
Ацер в подтверждение его слов внезапно оскалился в сторону офицерских бараков, куда унесли Фабия. В этом оскале не было ярости — только приговор. Пес уже вычеркнул декуриона из списка живых.
Цереал резко развернулся к выстроившимся офицерам.
— Слушайте мой приказ! Декурион Фабий ранен в результате несчастного случая. Нападение вызвано внезапным помешательством солдата Луция из-за... из-за порченого зерна. Любой, кто заговорит о «мертвецах» или «магии», будет подвергнут децимации.
По рядам прошел холодный вздох. Децимация — казнь каждого десятого — была тем, о чем в легионах Адриана уже забыли. Цереал возвращал самые кровавые законы древности, чтобы удержать власть.
— Марк Валерий Север, — Легат снова повернулся к нему. — Ты пойдешь в авангарде. Под охраной. Если Фабий умрет... я лично прослежу, чтобы тебя распяли на первой же сосне за пределами Эборакума за «отравление офицера». Уведите его.
Легат развернулся и ушел, но все видели, как дрожали его руки. Ацер проводил Цереала низким рыком, от которого у стоящих рядом преторианцев пошли мурашки по коже. Пес словно пробовал на вкус страх, исходящий от командующего, и этот вкус ему явно не нравился.
Север закрыл глаза. Его «дар» дрожал. Он чувствовал, как за стенами лагеря, в миле к северу, лес начинает шевелиться. Туман не просто наступал — он звал своего нового брата.
Вечер в лагере выдался тяжелым. Дождь сменился густой, липкой изморозью, которая оседала на доспехах серым налетом. Север сидел в своей палатке, глядя на танцующее пламя единственной светильни. Он был официально отстранен, но стены из плотной ткани не могли скрыть от него нервный шепот легиона, и того что пряталось в тени. Его дар горел необычайно ярко, вызывая новые приступы головной боли. Ацер лежал у его ног, положив тяжелую голову на сандалии хозяина. Пес то и дело вздрагивал во сне и глухо скулил, перебирая лапами — ему, как и Северу, не было покоя от того, что сгущалось снаружи.
Полог палатки отодвинулся. Вошел Тиберий. Молодой центурион выглядел так, словно сам только что восстал из могилы: бледное лицо, ввалившиеся глаза, а руки, сжимавшие скомканный пергамент, заметно дрожали. Ацер мгновенно вскинул голову, его уши затрепетали, ловя каждый звук. Узнав Тиберия, он не расслабился, а лишь сел, внимательно наблюдая за гостем.
Центурион Клавдий молча присел на корточки рядом с Севером. Тиберий чувствовал, как привычный мир — с его уставами, чистыми туниками и понятными приказами — ускользает сквозь пальцы. Раньше всё было просто: Рим — это цивилизация, бритты — варвары. Теперь же границы размылись.
— Я видел его, Марк, — прошептал Тиберий, и его голос сорвался. — Прокрался к штабным шатрам, пока караул грелся у жаровен. Лекарь вышел от Фабия весь в поту, его трясло. Он сказал, что рана... она не закрывается. Она словно живет своей жизнью. Кожа вокруг укуса почернела и стала твердой, как подошва сандалии. А Фабий... он не спит. Он просто сидит на койке и смотрит в одну точку. И он всё время повторяет твоё имя.
— Он хочет моей смерти, Тиберий. Это последнее, что осталось в его человеческом мозгу — ненависть ко мне. Когда Туман заберет остальное, останется только чистый голод.
Ацер вдруг поднялся и подошел к Тиберию. Он начал обнюхивать полы его плаща, и его ноздри раздувались так сильно, что был слышен каждый вдох. Пес замер у рук примипила, подозрительно прищурив желтые глаза, словно чуял на нем невидимую пыль того самого Тумана.
Тиберий сглотнул, глядя в пустоту. В его голове не укладывалось: почему Галл, несчастный новобранец, превратился за часы, а Фабий всё еще сохраняет подобие жизни?
— Почему он не меняется, Марк? Галл восстал почти сразу.
— Туман пожирает душу, — Север посмотрел на Тиберия, и в его глазах отразилось пламя свечи. — Галл был пуст. Обычный парень, без стержня. Его Туман проглотил и не заметил. А Фабий... в нем столько яда, столько гордыни и жажды власти, что он сопротивляется инстинктивно. Он слишком сильно держится за свое «я», даже если оно уже начало гнить. Но это ненадолго. Туман просто пережевывает его дольше.
Тиберий протянул Северу пергамент. — Фабий требовал, чтобы я закончил донос на тебя. В Рим, Клавдиям. О твоем «безумии» и «трусости». Я пытался писать, Марк... Честно пытался. Но каждое слово жгло мне пальцы. Я не смог соврать.
Ацер ткнулся мокрым носом в руку Тиберия, державшую письмо, и негромко фыркнул, будто соглашаясь с тем, что эти бумаги — лишь мусор.
Север даже не взглянул на записи. Он знал, что бумаги больше не имеют значения.
— Легат приказал завтра выходить, — Тиберий сжал кулаки, чувствуя, как внутри него закипает бессильный гнев. — Он хочет успеть к Монс Граупиус. Боится, что если мы задержимся, слухи о случившемся дойдут до наместника. Он везет Фабия с собой. В закрытой карете, за пологами. Говорит, что это просто «лихорадка». Он везет смерть в самом сердце нашего обоза, Марк.
— Мы будем маршировать к Монс Граупиус, — угрюмо отозвался Север. — Мы будем выполнять приказы нашего великого Легата, пока он ведет нас на убой.
Тиберий молчал. Он думал о том, что пугало его гораздо больше, чем рана Фабия. Это было то, о чем он боялся признаться даже самому себе.
— Марк... со мной происходит нечто странное. С тех пор, как мы вышли из леса у «Окулуса». — Тиберий поднял на него глаза, и Север увидел в них тень того самого серого марева. — Как только я закрываю глаза, я слышу шепот. Это не латынь... и даже не наречие бриттов. Оно звучит прямо внутри черепа. А днем
