Девятый легион: туман мертвых богов - Баграт Мгелия
Север резко схватил Тиберия за плечо, сжав его так сильно, что тот вскрикнул. Ацер, почувствовав всплеск напряжения, встал между ними, упершись мощной грудью в колени Тиберия. Этот тяжелый, живой вес заставил примипила опустить взгляд на пса и на мгновение забыть о подступающем безумии.
— Слушай меня. Ты не ранен, но ты видел. Туман — это не только укусы. Это болезнь воли. В «Окулусе» ты заглянул в бездну, и теперь она пытается заглянуть в тебя. Туман питается твоим страхом, Тиберий. Если ты признаешь его, если позволишь шепоту стать твоими мыслями — ты станешь куклой, даже не будучи раненым. Рим — это порядок. Рим — это свет. Держись за эту мысль. Пока ты веришь в нее, ты человек.
Тиберий судорожно выдохнул, чувствуя, как тяжелая рука командира возвращает ему крупицы реальности.
— Кай... — вспомнил вдруг он. — Трибун Кай верит тебе. Он уже приказал выдать ветеранам дополнительное масло для факелов и соль. Говорит, в городе греческие торговцы прячут запасы «сирийского масла» — нефти. Она горит так, что её не затушить дождем.
Тиберий судорожно выдохнул, приходя в себя. Он запустил руку за пазуху и извлек тяжелый кожаный кошель, который глухо звякнул. Ацер моментально отреагировал на звук металла: он наклонил голову набок, внимательно следя за кошелем, словно понимал, что это золото — их единственный пропуск обратно к свету.
— Когда я шел к тебе, меня перехватил раб-писарь из интендантства, — тихо сказал Тиберий. — Юркий малый, грек. Он сунул мне это и прошептал: «От Кая». Там золото, Марк. И записка на клочке пергамента.
Север усмехнулся. Мальчишка-аристократ все-таки выполнил свое обещание, и оказался куда дальновиднее всех стратегов штаба. — Нефть. Это то, что нам нужно. Если Туман навалится в горах, обычные факелы нас не спасут.
— Кай просит нас забрать груз до рассвета, — Тиберий развернул записку и начал читать. — Он подкупил караул у южных ворот. В храме Фортуны, у авгура мы сможем найти телегу. И авгур скажет, куда идти дальше: нам нужно найти лавку некоего Демосфена. Старый грек даст то, что нам нужно. Это риск, Марк. Если нас поймают с золотом и неучтенным грузом — это крест.
Север усмехнулся, и в этой усмешке было поровну злости и восхищения.
— Клянусь Юпитером, этот мальчишка-интендант... Он купил даже прорицателя богов. А я-то думал, Септимий просто старый дурак, который любит греческое вино. — Север встал, поправляя пояс. Ацер мгновенно вскочил и подбежал к стене, где висел плащ. Он зубами аккуратно снял тяжелую ткань с крюка и принес её хозяину, словно понимая, что им снова пора уходить в темноту.
— Без этого «груза» нас всех ждет не крест, а зубы Фабия в первой же ночевке. Кай понимает то, чего не хочет видеть Легат: нам нужен свет, который не гаснет от дождя.
Он посмотрел на Тиберия. Тот выглядел изможденным, но в его глазах, подернутых странной дымкой, зажглась искра солдатской решимости. Бывший оптион сжег записку в пламени свечи. Запах жженого пергамента заставил Ацера недовольно фыркнуть, но он не шелохнулся, продолжая преданно ждать команды хозяина.
— Иди, поспи пару часов, — приказал Север. — И не слушай шепот. Слушай дождь. Перед рассветом встретимся у ворот. Пойдем к греку. Нам нужно это масло, Тиберий. Если мы пойдем в горы с пустыми руками, мы пойдем не на битву. Мы пойдем на корм. Ацер наконец выпустил плащ и коротко, отрывисто гавкнул — приглушенно, чтобы звук не вылетел за пределы палатки, но достаточно веско, чтобы поставить точку в разговоре. Пес уже чувствовал запах предстоящего дела, и в этом запахе больше не было страха.
Глава 4
Эборакум перед рассветом затаился. Туман стал настолько густым, что факелы на башнях превратились в едва заметные желтые пятна, неспособные пробить мглу дальше, чем на пару шагов.
Марк Валерий Север стоял у южной калитки лагеря, прислушиваясь к тишине. Рядом, стараясь не звенеть предусмотрительно надетой лорикой, переминался с ноги на ногу Тиберий. Кай, их союзник, не пошел с ними. Он, человек списков и печатей, остался в лагере, чтобы обеспечить «чистый» выход и встречу, прикрывая их отсутствие перед лицом дежурного префекта.
Засов калитки отодвинулся с коротким, сухим щелчком. Караульный, один из тех ветеранов, что служили под началом Севера еще в Иудее, молча кивнул, не глядя офицеру в глаза. Золото Кая открыло дверь, но закрывать ее им пришлось самим. Ацер проскользнул в щель первым — бесшумная черная тень, растворившаяся в тумане еще до того, как Тиберий успел сделать шаг.
Они выскользнули в липкое марево. Город за стенами каструма ощущался иначе. Здесь, за пределами строгих каменных стен регулярного лагеря, Рим заканчивался. В лагере пахло дымом, лошадиным потом и кожей; здесь же пахло гнилой рыбой, застоявшейся водой и чем-то сладковатым. Это место называлось Канаба - беспорядочное поселение, присосавшегося к стенам крепости Эборакум, словно паразит к телу зверя. Канаба была нагромождением гнилых бревенчатых лачуг, мастерских и дешевых притонов, построенных из того, что удалось украсть или купить у легионных снабженцев. В Канабе Ацер изменился. Его уши постоянно двигались, ловя шорохи за тонкими стенами хижин.
Марк Валерий Север шел по переулкам, стараясь слиться с густой тенью складов, а Тиберий следовал за ним тенью, едва слышно шурша подошвами калиг по жирной грязи. Тяжелый плащ Марка, пропитавшийся влагой, теперь весил вдвое больше, но эта ноша была ничем по сравнению с гулким давлением в голове. Его «дар» вел себя странно: вместо привычных вспышек выдавал монотонный гул. От этой вибрации, передававшейся в челюсть, зубы сводило нудной судорогой.
— Марк, — Тиберий едва коснулся его плеча, и этот жест в ватной тишине показался резким, как удар. — Слышишь?
Север замер, не оборачиваясь.
— Что?
— Ничего. В том-то и дело. Тишина такая, будто город вырезали под корень. Ни пьяных окриков, ни хлопанья дверей... Даже собаки не лают. Эборакум словно вымер.
— Собаки умнее людей, парень, — бросил Север, продолжая путь. — Они чуют, когда хищник заходит в загон, и знают: лаять уже поздно.
Ацер, шедший на полшага впереди, внезапно замер, и Тиберий едва не налетел на его массивный круп. Пес стоял неподвижно, как изваяние, низко опустив голову к самой земле. Его ноздри бесшумно раздувались, фильтруя запахи
