Против ненависти - Каролин Эмке
Забота
Раз кого я посетила,
В мире всё тому не мило;
Тьмой душа его объята:
Ни восхода, ни заката!
Пусть его все чувства мощны —
В сердце мрак царит полнощный;
Пусть богатство он имеет —
Им на деле не владеет…
И. Б. Гёте. Фауст. Часть вторая[12]
«Раз кого я посетила, / В мире всё тому не мило» – так заявляет о себе в драме Гёте «Фауст» Забота. Полночь, к стареющему Фаусту во дворец являются «четыре седые женщины» – Порок, Грех, Нужда и Забота, но дверь заперта. Одна только Забота проскальзывает в покои Фауста через замочную скважину Фауст замечает ее и пытается отстраниться, противоречит ей («Довольно! Не поймаешь ты меня! / Напрасно вздор свой ты твердишь мне злобно. / Прочь! Причитаний этих болтовня /Умнейшего с ума свести способна»). Фауст знает, как опасна власть Заботы, как самые беззаботные дни Забота превращает в «лабиринт страданий», как обесценивает любое имущество, любое богатство, как превращает любые благие намерения в безнадежные усилия. Но сколько бы Фауст ни старался, Заботу не прогнать. Наконец, уходя, Забота дует на Фауста, и он слепнет.
Забота, какой ее описывает Гёте, овладевает внутренним миром человека. Для Фауста весь внешний мир теперь «покрыт тьмой». Он «видит» только демонов, которые отравляют ему жизнь: заставляют во всем сомневаться, ощущать угрозу, коварство, опасность. Если ложная надежда, ослепляя нас, внушает нам необоснованный оптимизм и радужные иллюзии, то Забота усиливает наши страхи и питает наши тревоги.
Конечно, забота бывает обоснованной, справедливой – это осторожность, предусмотрительность, внимательность, попечение о других. Но нас сейчас интересует забота, которая питает саму себя и отвергает очевидное, чтó необходимо знать и видеть. Та забота, которая не допускает сомнений, ослепляет, игнорирует все, что ей противоречит. Забота (как любовь и надежда) направляет наш взгляд на то, что якобы является причиной и источником беспокойства, тревоги, страха. Титания находит множество причин, почему она любит Основу, но при этом сам Основа причиной любви не является. Так и забота может подсунуть нам в качестве своей причины то, что вовсе не дает повода для беспокойства. Объект тревоги не всегда совпадает с ее источником. Объект заботы или тревоги зачастую «подгоняют» под представление о тревоге.
Те, кто полагает, что Земля – плоский круг, вероятно, ужасно боятся свалиться вниз. Этот страх пропасти, бездны объясняется совершенно рационально: если Земля – плоская шайба, значит, у нее есть края, а с края можно упасть. Ассоциировать край с падением в бездну, как и бояться этого падения, – закономерно и справедливо. И те, кто боится упасть с плоской Земли, не понимают, как все остальные могут быть спокойны, как они могут продолжать жить в своей иллюзорной безопасности, делая вид, будто никакой пропасти не существует. И почему никто ничего не предпринимает против опасности свалиться с края Земли в пропасть. Боящиеся свалиться впадают в отчаяние от бездействия никчемных, безынициативных политиков, неспособных защитить своих граждан, обеспечить безопасные зоны вдоль края Земли, а то и вовсе утверждают, что никто этого края и не видал никогда. Все очень логично и обоснованно. Только вот Земля-то – не плоская шайба.
Может быть, истинная причина тревог, забот и страхов настолько велика или смутна, чтобы ее четко сформулировать. Никак не ухватишь суть именно из-за страха, страх ведь парализует. И тогда забота находит себе другой объект, тот, что поближе и попроще, на нем можно сосредоточиться, не метаться, не расклеиваться, а собраться, подтянуться – и начать действовать. Хотя бы на одно мгновение. Хоть на минуту удается выключить эти страхи и опасность или заменить их более простыми, которые легче одолеть.
Сейчас все просто помешались на заботе, на тревоге. Риторика пытается внушить нам, что якобы в тревоге выражается справедливое недовольство, аффект, который должен всерьез восприниматься как явление политическое и не подлежит критике. Как будто неотфильтрованные чувства могут быть справедливы и обладают собственной легитимностью. Как будто мы должны просто испытывать чувства, но не обязаны их обуздывать, адаптировать, прежде чем выразить их и выставить напоказ. Как будто взвешивание и размышление, любая форма скепсиса недопустимо ограничат чьи-либо чувства или убеждения по поводу удовлетворения собственных потребностей. Забота, таким образом, возвышается до категории прямо-таки политической власти.
Конечно, есть социальные, политические или экономические проблемы, которые можно и нужно обсуждать публично. Конечно, есть понятные причины, по которым люди незащищенные, уязвимые, в большей степени маргиналы, чем другие, беспокоятся о растущем социальном неравенстве, о необеспеченном будущем своих детей, об отсутствии средств в муниципалитетах или растущем запустении государственных учреждений. И конечно, есть обоснованные вопросы, где и как можно сформулировать собственные политические или социальные сомнения и нужды. Я разделяю некоторые опасения, связанные с политической реакцией на иммиграцию:
– как эта недальновидная жилищная политика может помешать спешно и экономно построить массовое жилье в отдаленных районах, на которые завтра будут жаловаться как на культурные и социальные «трущобы»;
– каким образом сформировать образовательную политику, адресованную не только молодым мужчинам, необходимым на рынке труда, но и их матерям, ведь они тоже должны владеть языком, на котором говорят их дети и внуки, языком властей, окружающего мира;
– как беженцы могут защитить себя от возрастающего расизма и насилия;
– как избежать иерархизации страданий или нищеты между различными маргинальными группами населения;
– как сформировать культуру памяти, не превращая ее в историю только одного этноса, исключающую все прочие этносы;
– как повествование о прошлом может открываться и расширяться, не теряя отношения к Холокосту.
Всё это заботы, важность и необходимость которых понимаю и я. Однако их можно и нужно публично обсуждать и подвергать разумной критике.
Термин «обеспокоенный гражданин», напротив, действует теперь как дискурсивный щит, призванный отражать вопросы о рациональных причинах беспокойства. Как будто беспокойство как таковое может быть веским аргументом в публичном дискурсе, а не просто аффектом, законным или неправомерным, адекватным или неуместным, разумным или чрезмерным. Как будто это беспокойство нельзя объяснить – объясняют же причины любви или надежды, можно ведь спросить, чем вызвана тревога и как соотносятся ее причина и объект. Как будто забота не обладает той силой, о которой Гёте говорит в «Фаусте»: кого
