Против ненависти - Каролин Эмке
При этом ни в коем случае не нужно обесценивать людей, которые тревожатся. Однако то, что они принимают за тревогу, необходимо внимательно рассмотреть и разделить на составляющие. Тревожащиеся должны научиться различать тревогу, заботу и то, что философ Марта Нуссбаум называет «проективным отвращением» – то есть отторжением других людей под предлогом необходимости защитить себя от них[13]. Существует множество аффективных сил, которые подрывают готовность общества к состраданию и которые колоссально отличаются от заботы. Марта Нуссбаум относит к таковым, кроме страха и проективного отвращения, еще и нарциссизм.
Те, кто сейчас говорят об «обеспокоенных гражданах», пусть для начала отделят их от всех, кто постоянно критикует политику и мораль. «Обеспокоенные граждане» – точно не расисты и не ультраправые. Расист не хочет быть кем-то. Расист не хочет быть даже расистом, потому что этот ярлык (хотя, возможно, не то, что он означает) социально табуирован. Из-за этого тревога становится собирательным и размытым понятием, которое охватывает присущую многим ксенофобию и тем самым защищает от любой критики. Таким образом, табу исполняется и одновременно подрывается. Общество вроде бы отменяет ксенофобию, но одновременно и сомневается: а стоит ли отменять? Поскольку забота скрывает одновременно и отвращение, и обиду, и презрение, и все это рано или поздно переходит границы приемлемого.
«Обеспокоенные граждане» могут ненавидеть иммигрантов, демонизировать мусульман, считать недочеловеками тех, кто по-другому выглядит, по-другому верит или иначе думает, и все эти убеждения и аффекты маскируются их якобы неприкосновенной заботой. «Обеспокоенный гражданин», как нам внушают, неприкосновенен. В чем можно упрекнуть с моральной точки зрения такую тревожность? Как будто в обществе все должно быть разрешено, как будто не должно быть норм приемлемости или неприемлемости, потому что любая норма может ограничить свободу эгоцентричной личности.
Об «обеспокоенных гражданах» говорят уже не только те, кто прячется за этим понятием, – последователи праворадикальных партий PEGIDA[14] и «Альтернатива для Германии» (AFD)[15], – к аффектам теперь склонны и журналисты. Вместо этого им следовало бы спокойно и дифференцированно анализировать причины и объекты обеспокоенности. Обосновывать заботы, где они могут быть обоснованны, и критиковать их там, где они лишены любой фактической, реальной основы. Журналистский долг заключается не в том, чтобы всегда соглашаться с читателями, не информационным сопровождением более или менее крупных социальных движений как таковых, но в том, чтобы анализировать их мотивы, аргументы, стратегии и методы и критиковать их при необходимости.
Необходимо задаться вопросом, может ли эта ненависть, замаскированная под «заботу», быть ложным поводом для коллективного опыта нарушения прав человека, общественной и политической маргинализации. Необходимо также исследовать, откуда и почему берется эта энергия, которая в настоящее время так часто перекипает в ненависть и насилие. Для этого обществу следует самокритично спросить себя, почему до сих пор не удается выявить те нарушения, неверным ответом на которые являются ненависть и фанатизм. Какой идеологический морок препятствует осознанию социального неравенства?
Наиболее продуктивными для меня кажутся размышления Дидье Эрибона – вслед за Жан-Полем Сартром – о том, что к фанатизму и расизму особенно склонны социальные группы и среды, сформированные негативным опытом. Согласно Сартру такие группы – он называет их «сериями» – формируются благодаря пассивным неосознанным процессам адаптации к ограничивающей агрессивной окружающей среде. Таким образом, именно чувство бессилия по отношению к социальной реальности связывает такие «серии», а вовсе не осознанное чувство уверенной, активной причастности какой-либо задаче или идее[16].
Эрибон пристально изучил склонность французского рабочего класса к Национальному фронту Но структурный анализ появления групп и движений, формирующихся не столько вокруг твердого политического намерения, сколько в большей степени на основе материально-негативного опыта (или объекта), – такой анализ будет интересен и для другого контекста и другой среды. Расизм или фанатизм – нелучшее основание для объединения по сравнению с тем, что на самом деле может объединить индивидуумов: «Отсутствие стимула в социальной группе или отсутствие самосознания как солидарной мобилизованной общности приводит к тому, что социальные категории заменяют расистскими»[17].
Если это так, то необходимо было бы развенчать расистские и националистические модели (и тем самым защитить тех, кто подвержен их влиянию), а затем разобраться с теми социальными вопросами, которые пока не заданы или проигнорированы. Возможно, в этом и заключается трагедия фанатичных и нелиберальных догматиков: темы, которые вызывают обоснованное политическое недовольство, вообще не затрагиваются. «Опасность тревоги в том, что она на самом деле препятствует решению проблем, которые якобы пытается решить»[18].
Ненависть и презрение
Часть 1: Коллективная враждебность (Клаузниц)
Чудовищность и невидимость – два подвида Другого.
Элейн Скарри. Трудный образ Другого
Что они видят? Что они видят не так, как я? Видео короткое. Возможно, слишком короткое. Его можно смотреть снова и снова, но понять невозможно. Темнота охватывает сцену, как одеяло; посередине – центральный источник света – зелено-желтая надпись на табло автобуса: «Приятной поездки», слева от него что-то угловатое и желтое, предположительно боковое зеркало, на переднем плане – только затылки людей, что стоят снаружи, выбрасывают руки в сторону пассажиров автобуса, большой палец – вверх, указательный – вперед, и громко скандируют: «Мы – народ!» Вы не увидите в этом видео их лиц. Есть только движение рук – коллективный лозунг, как будто это объясняет происходящее или ненависть к другим. «Мы – народ!» – историческая цитата в этот момент, здесь, в Саксонии, означает: «Мы – народ, а вы – нет! Это мы решаем, кто тут народ, а кто – пошел вон!»[19]
Что или кого они видят перед собой? Камера приближает лобовое стекло автобуса, внутри можно разглядеть семь фигур, стоящих и сидящих в передней его части: справа безмятежный водитель в бейсболке, надвинутой почти на глаза, слева в первом ряду две молодые женщины, в проходе – двое мужчин, они повернулись спиной к неистовой толпе снаружи и, видимо, успокаивают перепуганных беженцев в автобусе, один из них обнимает ребенка. Видно только две худые руки, обхватившие его спину.
Как давно они там сидят? Как давно не пускают автобус? Были ли переговоры с теми, кто кричит в толпе и не дает двигаться дальше? Ничего этого вы из видео не узнаете. Пожилая женщина в бежевом платке стоит в проходе, смотрит на ревущую толпу перед автобусом, она очевидно расстроена и жестикулирует в сторону тех, кто кричит на нее и плюет – или, по
