Против ненависти - Каролин Эмке

меняет и образцы для подражания, и социальные роли, на которые могут ориентироваться другие. В органах власти и государственных учреждениях проявляется самосознание общества: кто может и должен представлять государство и кто в полной мере принадлежит этому государству Чем разнообразнее сотрудники органов власти, тем больше доверия вызывает и демократическое обещание признания и равенства.

В лекциях 1983 года из курса «Управление собой и другими» французский философ Мишель Фуко развивает идею публичного высказывания на основе греческого термина «пархезия»[152]. В первую очередь пархезия означает свободу слова. Но для Фуко пархезия – это высказывание собственного мнения, которое критикует мнения авторитетов или общепринятые взгляды. Для Фуко суть не только в содержании сказанного, то есть в том, что кто-то говорит правду; для пархезии характерно то, как, каким образом высказывается нетривиальное мнение. Пархезия сложна. Недостаточно просто объявить правду, пархезия требует, чтобы говорящий верил в то, что это правда. Я не только говорю что-то истинное, но и верю, что это истина. Пархезию нельзя использовать для манипуляций и обмана. Она не только честна как заявление, она истинна. Тем она и отличается от фальшивых признаний, которые мы теперь часто слышим со стороны националистических движений и правых популистских партий: они говорят, что не имеют ничего против мусульман, но… Они говорят, что не собираются нарушать право на убежище, но… Они говорят, что отвергают ненависть и насилие, но следует заметить… Это не имеет ничего общего с публичным высказыванием истины.

Кроме того, для истины необходим определенный расклад сил и власти. Истину произносит тот, кто «берет слово и говорит тирану правду», говорится у Фуко. Таким образом, озвучивание истины всегда означает, что у говорящего отсутствуют соответствующее право или статус, то есть, произнося речь, говорящий неминуемо рискует. Сейчас у нас нет классических тиранов, но истина все же нуждается в публичной артикуляции. Фраза Эрика Гарнера «это должно закончиться сегодня» – вот пример нынешней истины, произнесенной вслух в публичном дискурсе. Необходимо мужество, чтобы взять слово, для себя или для других, когда у тебя нет статуса абсолютно «своего». Нынешняя пархезия обращена против запретов говорить, против ненависти, против презрения к мигрантам, против «режима невидимости» для чернокожего населения, когда людей не считают за людей, против постоянных подозрений в отношении мусульман, против ущемления прав женщин, против законов, которые не позволяют геям, лесбиянкам, бисексуалам и трансперсонам вступать в брак и создавать семьи, как у других. Пархезия сегодняшнего дня обращена против всех тех методов отчуждения и неуважения, которыми сейчас снова клеймят и вытесняют из общества евреев. Против способов восприятия и ви́дения, которые делают людей невидимыми, выбрасывают «за борт»: одних исключают из общества из-за религиозных или культурных убеждений, других – только оттого, что они бедные или безработные. Общество игнорирует их, поскольку измеряют людей степенью их трудоустройства, хотя все знают, что массовая безработица является структурной константой. Пархезия необходима от их имени и для тех, кого причисляют к табуированным, нежелательным сословиям и социальным классам, кого называют в обществе политическими или социальными «лишними», кого игнорируют как класс. Одних в обществе именуют другими, чуждыми; других, как малоимущих и безработных, вообще стараются не замечать, делая вид, что их не существует. Тех, кто живет в бедности или нищете, отрицание социального неравенства заставляет думать, что их положение – это якобы их индивидуальная проблема и что они сами в этом виноваты.

Израильский социолог Ева Иллуз отметила: пархезия не обязательно имеет только одно направление или одного адресата. Бывают исторические ситуации, когда приходится противостоять различным силам и видам власти одновременно[153]. Это означает, что истина может быть направлена не только против государства и его политики, не только против могущественных движений и партий, но и, возможно, против собственной социальной среды, против семьи, круга друзей, религиозной общины, политического окружения, где также может понадобиться смелость возразить против навязанных кодов и обид, исходящих от спесивого, высокомерного окружения. Для этого требуется не ставить себя в положение жертвы или маргинализированного сообщества, а обратить внимание, насколько внутри собственной группы агрессивны догмы или практики, индивидуально или коллективно выдавливающие человека из сообщества. Формируется ли и здесь восприятие на основе ненависти и неуважения. По словам Иллуз, и внутри известного сообщества требуется порой противостоять общепринятым нормам.

Описание пархезии Фуко указывает на то, как должно быть сформулировано сопротивление ненависти и фанатизму. Те, у кого отняли его субъектность, чья кожа, тело, чувства не уважаются, кого не считают человеком, не воспринимают как равного, но как «асоциального», «непродуктивного» или «недостойного» жить; те, кто считаются «извращенцами», классифицируются как «преступники», как «больные», как этнически или религиозно «нечистые» или «противоестественные»; те, кого объявили недочеловеками, – все они должны восприниматься как личности, индивиды, интегрированные во всеобщее «Мы».

Это означает, что придется разорвать и пересмотреть все старые связи, все прежние ассоциации, все клише и стереотипы, применявшиеся на протяжении многих лет и десятилетий. Придется менять все закономерности восприятия, системы ценностей и парадигмы, которые превращают индивидуумов в массу, а массу наделяют унизительными чертами и оскорбительными атрибутами. «Социальные конфликты режиссируются по нарративным силовым линиям», – пишет Альбрехт Кошорке в книге «Правда и вымысел», так вот мы при помощи речи и действий можем пресечь эту режиссуру[154]. Механизмы ненависти, описанные в первой части этого эссе, формируются в нарративах и дискурсах, чрезвычайно сужающих реальность. Таким образом, отдельные индивиды или целые группы наделяются оскорбительными, обесценивающими характеристиками: «чужие», «другие», «ленивые», «животные», «безнравственные», «коррумпированные», «неблагонадежные», «нелояльные», «нечестные», «агрессивные», «больные», «извращенцы», «сексуально озабоченные», «фригидные», «неверующие», «нечестивые», «подлые», «грешные», «заразные», «дегенераты», «асоциальные», «непатриотичные», «неженственные», «немужественные», «разлагающие государство», «террористы», «преступники», «хитрые», «грязные», «вонючие», «слабые», «безвольные», «капризные», «манипуляторы», «развратные», «испорченные», «жадные» и прочее.

Таким образом, постоянные повторяющиеся ассоциации перерастают в твердые стереотипы. Они «складируются» в массмедиа, формируются в литературе или фильмах, их воспроизводят в интернете, ими пользуются и в таких учреждениях, как школа, когда учителя дают рекомендации – кому поступать в гимназию, а кому нет. Этими стереотипами руководствуются в интуитивных или не совсем интуитивных практиках контроля за персоналом, они материализуются в процессах отбора на вакантные должности, куда реже приглашают конкретных претендентов.

Отсутствие воображения – мощный противник справедливости и эмансипации, а вот артикуляция и озвучивание правды развивает воображение. Социальные и политические демократические пространства начинаются с дискурса, обращенного к человеку и с признания его человеком. Дифференциация, которая должна быть противопоставлена фанатической догме чистоты и исконности, начинается с этого: с пристального наблюдения и анализа любых теорий заговора, коллективных шаблонов, грубых обобщений, идеологических обид. «Точное наблюдение означает разделение», – пишет Герта Мюллер, и