Против ненависти - Каролин Эмке

разных стран происхождения. Это потенциальный источник конфликтов. Крайне важно вновь объяснить и обосновать определенные моральные и политические константы, такие как напоминание о преступлениях нацизма. Это касается в первую очередь тех, чья семейная история не связана с трагедией Холокоста.

Мигранты также должны знать об этом ужасном историческом опыте страны, куда они приезжают. То есть мы не можем просто предписать всем об этом помнить, мы должны объяснить, почему эта память может и должна быть актуальной для всех. Они должны получить возможность выработать свое отношение, политическое и моральное, к этой истории, воспринимать ее как свою, не путая ее с индивидуальными или семейными виной и стыдом. Это и их история тоже, потому что они здесь живут и являются гражданами этого государства. Нежелание размышлять о Холокосте исключает человека из политического дискурса и самосознания этой демократии.

«И память, и отношение к истории стимулируются желанием, то есть чем-то устремленным в будущее», – сказал французский историк искусства и философ Жорж Диди-Юберман в интервью журналу «Леттр»[149]. Это двойное направление памяти, в прошлое и будущее одновременно, имеет огромное значение. Действовать и оставаться живым может только то воспоминание, которое в настоящем и будущем продолжает ужасное наследие истории. Только культура памяти, которая снова и снова артикулирует надежду на создание инклюзивного общества, которая не позволяет отдельным людям или целым группам носить клеймо «чужих» или «нечистых», может оставаться живой. Только память, которая и в настоящем остается внимательной к механизмам отчуждения и насилия, может избежать того, чтобы в какой-то момент стать бессмысленной.

Но что делать, если исторический опыт, о котором мы помним, и настоящее, в котором этому опыту предстоит выполнить общественно-политическую задачу, все больше расходятся? Что, если свидетели, носители и продолжатели исторической памяти и новые поколения, которых история пощадила, все больше отдаляются друг от друга? Не только из-за возраста, но и потому, что у них все меньше общего, воспринимаемого как «свое»? Как можно сохранять память о преступлениях нацизма в будущем, не сводя ее к чему-то неизменному? Эти вопросы беспокоят в основном евреев, но они касаются всего нашего общества.

Эти вопросы возникли не в тот момент, когда в связи с притоком сирийских беженцев мы вынуждены были сознательно переосмыслить нашу нравственную парадигму иммиграционного общества. Эти вопросы стали особенно острыми из-за реваншистских лозунгов правых популистских движений и нападения на евреев в общественных местах. Ни в коем случае не следует подозревать в антисемитизме сирийцев или саксов, чтобы спросить себя, как можно передать культуру памяти тем, кто не вырос с ней, но получил ее в виде предписания.

Конечно, с сирийскими беженцами к нам приходят и другой опыт, и иной взгляд на государство Израиль. Мы в нашей стране не вполне осознаем, что означает история Холокоста, какая это боль и какая травма. Незнание вызывает раздражение. Необходимо объяснять, какие преступления здесь произошли и каким образом их опыт остается наследием для новых поколений. Для памяти об Освенциме нет срока давности. Поэтому используя более современные дидактические методы, нужно рассказывать эту историю снова и снова, ведь она не утрачивает своей актуальности. И рассказывать ее можно так, чтобы было интересно и молодым людям. Есть много замечательных примеров, когда музеям и учреждениям культуры удается творчески и всерьез заинтересовать молодежь историей нацизма. Этим придется заниматься еще больше, чем раньше, чтобы разработать форматы для тех, кто привык к другой истории.

Это предполагает не только осознание особой вины прошлого, но и пристальное внимание в настоящем к травмам беженцев, к их опыту, к их истории. А этого не получится, если мы не будем прислушиваться друг к другу. Не получится, если беженцам не позволят говорить о своих воспоминаниях, своих страхах. Слушать – не значит соглашаться со всем, что услышишь. Это означает желание понять, откуда пришел тот или иной человек и что он собой представляет, чем живет. Можем ли мы быть обществом определенного типа, каким мы себя мыслим, станет ясно, если нам удастся создать этот открытый, современный, многоголосый дискурс. И получится ли выстроить этот дискурс, основываясь на правах человека и светских константах[150].

Однако эта задача не нова. В иммигрантском обществе снова и снова возникают размышления об опыте исторической вины и о страданиях и перспективах тех, кто испытал крайнее бесправие и жестокое обращение, пережил войну и насилие в других местах. К немецкой исторической памяти давно относятся опыт и перспективы разных людей и групп из бывшей Югославии, из Турции, из курдских районов, из Армении и многих других регионов. К немецкой исторической памяти уже давно относятся постколониальный опыт и перспективы чернокожих немцев. Существовать во множественном числе означает признать эти разные воспоминания и переживания, артикулировать их в общественном пространстве. Существовать во множественном числе не означает неохотно объявить себя «иммиграционным обществом» после десятилетий иммиграции. Необходимо еще и осознать, что на самом деле значит быть иммиграционным обществом. Времена, когда мигрантам, их детям и внукам позволено быть только объектами публичного дискурса, окончательно прошли. Пора понять, что мигранты, беженцы, приехавшие сюда, являются субъектами публичных дискурсов. Это требует плюрализациишрспектив, критического переосмысления традиций и канонов, культурных практик и убеждений. Существование во множественном числе также будет означать серьезное отношение к тому знанию, которое считается менее ценным только потому, что оно пришло со стороны. В школьном образовании эти знания, эти перспективы до сих пор представлены недостаточно. В учебных заведениях на удивление пренебрегают литературой, историей искусства и культуры неевропейских обществ[151]. Этот узкий школьный канон недостаточно соответствует требованиям глобализованного мира и реальной жизни иммиграционного общества. Есть единичные нарушения этого ограниченного подхода. Повсеместно есть школы и учителя, которые изучают и преподают и других авторов, но их пока недостаточно. Речь идет не об отмене Бюхнера и Виланда, а о том, чтобы читать книги Орхана Памука, Дани Лаферьера, Терезии Моры или Славенки Дракулич. Эти тексты предназначены не только для детей из семей мигрантов, чтобы не забывали родину родителей дедов. Это тоже важно. Но и для других детей эти книги актуальны особенно, потому что учат представлять и открывать новый мир за пределами близкого, знакомого. Это такое упражнение для смены угла зрения, для тренировки сопереживания.

Плюрализация перспектив должна продолжаться и в органах власти, и в государственных учреждениях (в полиции, в гражданских и судебных ведомствах). Здесь уже есть ощутимое стремление к большему разнообразию. Это хорошо. Очевидное многообразие в административных институциях и в сфере предпринимательства – не просто политическая косметика, а совершенно другие реальные перспективы будущего для молодых людей. Плюрализм