Против ненависти - Каролин Эмке

уважающим границы существующих национальных государств[128]. Исламское государство создает халифат поверх границ существующих национальных государств, его территория не имеет четких очертаний, и он открыт дал всех. «Исламское государство не признает ни искусственных границ, ни какого-либо гражданства, кроме ислама». И таким образом аль-Багдади заявляет о некоем однозначно транснациональном «мы». Арабы и не-арабы, белые и черные верующие с Востока или с Запада должны объединиться в борьбе против секуляризации, против идолопоклонства, против «неверующих», против «евреев» и «тех, кого евреи защищают».

Таким образом, ненависть ИГИЛ – это прежде всего уравнивание. (Почти) всех призывают присоединяться к авангарду джихада: молодых и старых, мужчин и женщин, из арабских соседних государств, из Чечни, из Бельгии, Франции и Германии, цвет кожи столь же не важен, как и социальное происхождение, они могут бросить школу или университет, были ли они профессиональными военными из иракской армии при Саддаме Хусейне или военными дилетантами[129]. Кто желает присоединиться, кто хочет исповедовать доктрину аль-Багдади – милости просим, приходи, получишь вознаграждение – господство над другими: «Мусульмане будут править миром»[130].

То есть идеология ИГИЛ утверждает якобы открытость по отношению ко всем, кто хочет присоединиться к Исламскому государству, и в то же время обещается высокий статус. Те, кто вступают в ИГИЛ, должны стать могущественными или, по крайней мере, свободными. Все остальные оказываются далеко внизу. Так, ИГИЛ, с одной стороны, объявляет себя великим уравнителем, а с другой – хочет представить себя инструментом различия. ИГИЛ – это награда для джихадистского авангарда с имперскими амбициями, авангарда, который стремится возродить (и силой навязать) «исконную» форму ислама, приписываемую благочестивым отцам-основателям религии. Является ли эта генеалогическая апелляция средневековой версией ислама действительно исторически точной или, скорее, представляет собой полностью современное изобретение, остается под вопросом. Критически важна риторика возвращения к якобы «истинному» исламу[131].

Но в то же время речь, очевидно, идет о проекте суннитского ислама. Шиитский ислам осуждается и презирается как категорически другой. Это парадоксальное видение суннитского панисламизма, который, с одной стороны, проводит гиперсуннитскую политику идентичности и одновременно проповедует всеобщий джихадизм[132]. Государство ИГИЛ позиционирует себя как одновременно безграничное и ограниченное, включающее и исключающее. «С утверждением о чистоте или „загрязнении“ связывают споры о собственном статусе», – пишет антрополог Мэри Дуглас в своем исследовании чистоты и опасности[133]. ИГИЛ, используя культ чистоты, претендует на максимально высокий статус.

Именно в этом двойном обещании, в безоговорочном приглашении стать частью вневременного «мы» и чувствовать себя в нем «лучше», «истиннее», как «настоящий» мусульманин, вероятно, и кроется наибольшая привлекательность. Это магнит для европейских мусульман, которые, по их ощущению, не принадлежат никакой общности и не выполняют никакой исторической задачи. Для тех, кого исключают из общества, к кому всегда относятся как к гражданам второго сорта, для тех, кто слышит лишь пустые обещания свободы, равенства и братства, для тех, кто оказывается без работы или в криминальной среде без каких-либо перспектив, для тех, кто неприкаян и не знает, куда себя деть и зачем жить, для тех, кто ищет в существовании какой-то смысл или хотя бы просто ждет какого-то стимула, – все эти люди ухватятся за столь многообещающее приглашение. Их привлекает симуляция сообщества, в котором якобы приветствуются все, но которое на самом деле настолько антиличностно и авторитарно, что в нем каждый в конечном итоге напрочь лишается своей индивидуальности. ИГИЛ хоть и обещает индивидуальную славу прежде всего через такие СМИ, как интернет-журнал «Дабик», посвященный пересказу личных историй отдельных боевиков и их военных операций, но система ИГИЛ безжалостно наказывает за нежелательные отклонения или «нелояльность»[134].

Реальными или воображаемыми противниками этого ультраконсервативного проекта радикального (само)очищения объявляются не только христиане или иудеи, но и все «отступники», «неверные». Манифест «Управление жестокостью» Абу Бакра Наджи определяет миссию ИГИЛ как освобождение мусульманского сообщества от «деградации», которой оно подвергается. Ответственность за упадок ислама возлагается не только на «Запад» или на бывшие колониальные державы, но и на все факторы, отвлекающие мусульман от их религии. «Власть масс была ограничена и самосознание ослаблено бесчисленными отвлекающими факторами»[135]. Манифест полон презрения ко всем мусульманам, которые пренебрегают своими обязательствами перед Богом. Среди факторов, которые «ослабляют» верующих, – «сексуальная распущенность и чревоугодие», стремление к богатству и «лживые СМИ». Что бы ни отвлекало мусульман от чистого поклонения Единому Богу, все именуется «грязным». ИГИЛ хочет установить силой жестко-религиозный режим, «стерильно» очищенный от всех вредных страстей[136].

Сочинения, на которые ссылается ИГИЛ, пропагандируют именно такой апокалиптический сюжет: насилие наступательного джихада поэтапно эскалирует качественно и стратегически. На пути к вожделенному порядку Божественного владычества приветствуются любой хаос, любая нестабильность. Врага следует «уничтожать и сгонять с его территории». Любое снисхождение, любые сомнения с точки зрения насилия презираются как терпимость: «Если мы избежим насилия в нашей священной войне и проявим мягкость, мы можем потерять нашу силу»[137].

Это дуалистическая картина мира, которая знает только абсолютно зло и абсолютное добро. Не бывает ничего посередине, никакой дифференциации, никакой амбивалентности. Это характеризует всех фундаменталистов и фанатиков: они не допускают сомнений в собственной правоте. Любое соображение, каждый аргумент, каждая цитата применяются абсолютно однозначно. Именно этим отличаются авторитарные режимы: они не оставляют социального или политического пространства для инакомыслия. И это объясняет, почему ИГИЛ считает нужным объяснять и «оправдывать» жестокие массовые убийства, отрезанные головы или сожжение пленных. Это, пожалуй, самое удивительное: многие видео ИГИЛ на самом деле получаются «дидактическими».

Они подают каждый чудовищный сюжет как «воспитательный», каждый невыносимый спектакль собственного презрения снабжают «обоснованиями». Казни или бессмысленное разрушение шиитских мечетей или зданий позиционируются как «необходимые» меры. Насилие, даже самое зверское, не должно выглядеть произвольным, неконтролируемым. Любая постановка, всякая садистская радость от мучений людей должны быть «очищены» от индивидуального и субъективного фактора. Пусть каждый поступок во имя ИГИЛ имеет теологическое обоснование, салафистско-джихадистскую «причину». Восторженного желания убивать, заметного у многих сторонников ИГИЛ, недостаточно. Насилие нужно «заряжать» смыслом. Плевать на «правильность» причин. Важнее, чтобы ненависть и насилие никогда не казались случайными, но всегда спланированными, умышленными и контролируемыми. Террор должен быть логичным, это террор во имя определенного порядка, во имя нерушимого авторитета, и это должно проявляться в каждом отдельном акте насилия. У этих постоянных заявлений о себе и объяснений своих поступков двойной адресат и двойной посыл: с одной стороны, сигнал для внешнего мира – это вам не стихийная тупая партизанщина, а могущественное законное государство, способное технически умело обращаться со всей современной поп-культурной эстетикой. С другой стороны, подается и сигнал внутрь,