Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм - Николай Власов
На этом фоне многие ожидали, что лидер христианских демократов Конрад Аденауэр создаст коалицию с СДПГ. Единство двух главных демократических партий сплошь и рядом считали ключевой предпосылкой стабильного развития страны; подобные настроения были сильны и в самом ХДС. Однако Аденауэр отказался от такого варианта, создав коалицию с двумя младшими партнерами – Свободной демократической партией и Германской партией. 15 сентября он был избран первым канцлером ФРГ; из 402 депутатов за него проголосовали 202 человека. Немцы шутили, что Аденауэра выбрали благодаря единственному решающему голосу – его собственному. В глазах многих наблюдателей это тоже был тревожный симптом, особенно в свете веймарского опыта хронической нестабильности и министерской чехарды: сможет ли удержаться у власти коалиция, обладающая столь шатким большинством? Не начнет ли правительство лихорадить при первых же неудачах?
Тем не менее Аденауэр отказался от союза с социал-демократами по одной простой причине: политические позиции двух партий к тому моменту серьезно расходились. ХДС выступала за интеграцию ФРГ в западноевропейские структуры и свободный рынок, СДПГ – за максимальную независимость страны, скорейшее объединение и государственный контроль над основными секторами экономики. Оказавшись в одной упряжке, эти две примерно равные силы с высокой степенью вероятности потянули бы телегу западногерманской государственности в разные стороны – с вполне предсказуемым результатом. В итоге партия Курта Шумахера осталась в оппозиции.
Перед Конрадом Аденауэром и его соратниками стояла непростая задача. Им предстояло обеспечить внутриполитическую стабильность Федеративной Республики и одновременно расширить пространство для маневра на международной арене. При этом первому федеральному канцлеру приходилось лавировать между западными державами-победительницами, пристально следившими за всем происходившим в стране и сохранившими за собой весьма обширные полномочия, и западногерманским обществом. Многие в начале 1950-х скептически оценивали перспективы нового государства; были распространены опасения, что ФРГ станет вторым изданием Веймарской республики и при первых же проблемах погрузится в череду внутренних кризисов, на фоне которых общество начнет с удвоенной энергией тосковать по очередной сильной руке.
Первому федеральному правительству пришлось иметь дело с теми же проблемами, что и оккупационным державам. Как мы уже видели, в обществе ФРГ лишь меньшинство хотело «вернуть все как было» (это хорошо отражали результаты выборов), но и убежденные сторонники демократии и преодоления прошлого большинства далеко не составляли. Основная часть западных немцев в той или иной степени критически относилась к Гитлеру, но считала себя жертвами и не была готова говорить о какой-либо коллективной вине или ответственности. У очень многих имелись свои скелеты в шкафу в виде соучастия в преступлениях старого режима, и тревожить эти скелеты значило бы вызвать весьма болезненную реакцию. А первые послевоенные годы сформировали настороженное отношение к самой идее демократии.
На свое новое государство граждане ФРГ смотрели равнодушно или даже критически: в 1950 г. почти треть опрошенных заявляла, что их страна не является по-настоящему демократической, а 40 процентов утверждали, что западные державы оказывают слишком сильное влияние на принятие решений. Столь же скептическим оставалось отношение к политическим партиям: как и в Веймарской республике, многие считали их выразителями частных, а не общенародных интересов. У большинства западных немцев не находила понимания демократическая процедура выработки компромиссов; компромисс рассматривался как признак слабости, поражение. Социолог Гельмут Шельски в 1950-е говорил о «скептическом поколении», для которого характерно недоверие к политике как таковой, вне зависимости от того, кто находится сейчас у руля. Немцы были готовы последовать за тем, кто продемонстрирует им реальные экономические результаты. «Лучше быть сытой нацистской свиньей, чем голодным демократом» – гласила популярная поговорка[108]. Как Францию после свержения Наполеона III называли республикой без республиканцев, так и молодую ФРГ можно было назвать демократией без демократов.
Первое глубокое и качественное исследование западногерманской политической культуры, проведенное на рубеже 1950–1960-х гг. Габриэлем Алмондом и Сиднеем Вербой, показало: лишь очень небольшой процент граждан ФРГ гордится политической системой страны, то есть испытывает эмоциональную привязанность к ней. Исследователи писали:
Хотя осознание важности политической жизни и активной политической деятельности значительно, участие в них скорее пассивно и формально. Многие немцы полагают, что акт голосования – это все, что требуется от гражданина… Это скорее ориентация подданных, нежели участников… Им недостает более общей привязанности к своей системе на символическом уровне. Их ориентация на свою политическую систему весьма прагматична – вероятно, чрезмерно прагматична, – как если бы интенсивная приверженность политическим движениям, которая характеризовала Германию во времена веймарской и нацистской эпох, теперь уравновешивалась бесстрастно отрешенной, практичной и почти циничной установкой применительно к политической жизни[109].
Одним словом, на территории бывших западных оккупационных зон строительство демократических институтов однозначно предшествовало формированию демократического общества и тем более преодолению собственного прошлого. Структуры демократического государства появились не тогда, когда люди в большинстве своем прониклись осознанием их необходимости, а значительно раньше. Обеспечить хотя бы искреннюю лояльность к этим структурам со стороны западногерманского общества – такая задача стояла на повестке дня в 1949 г.
Руководство молодой республики решало эту задачу, действуя сразу по нескольким направлениям. Чтобы обеспечить спокойствие и стабильность в стране, оно избегало любых шагов, которые могли бы расколоть общество, ориентировалось на позицию большинства, поддерживало популярные лозунги. Безусловный приоритет отдавался социально-экономическому развитию. На международной арене правительство делало ставку на развитие интеграционных структур – это позволяло и скорее добиться возвращения суверенитета, и создать дополнительную страховку против нового «поворота не туда».
В отношении западногерманского общества Аденауэр и его соратники продолжили линию, которую, по сути, уже начали западные оккупационные державы: будущее имеет приоритет над прошлым, бывших нацистов нужно активно интегрировать в новую систему, прощая им совершенные преступления в обмен на лояльность. Канцлер говорил, что следует привлечь к строительству демократического государства «прежних сторонников национал-социализма, у которых открылись глаза»[110]. Аденауэр стремился в первую очередь не допустить формирования мощного антигосударственного течения, во главе которого могли бы встать представители старой элиты, считавшие себя незаслуженно обиженными немецкими патриотами. Кроме того, для экономического развития требовались квалифицированные специалисты; в свете этого проявлять излишний интерес к прошлому выглядело нецелесообразным. В итоге политика по отношению к бывшим соучастникам нацистских преступлений оказывалась весьма великодушной – при одном условии: если они хотя бы внешне демонстрировали лояльность к новой системе.
Конрад Аденауэр – фигура, безусловно, легендарная, – не был гениальным провидцем, точно знавшим путь к успеху. Он действовал во многом на ощупь, руководствуясь своим политическим чутьем и четко расставляя приоритеты. Не был он и образцовым демократом – современники вспоминали его авторитарный стиль и нежелание делиться
