...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков

У перспективных современников — своя глубокая со­средоточенность. Не на чем-то «трудно уловимом», ускользающем от четких определений, а на сугубо кон­кретном, твердо определимом, поистине реальном и ре­альнейшем. Это предкам снились «золотые сны», за го­рами — райские долины; сны развеяны и не вернутся, вот — реальность с ее реальными возможностями, и мы в в ней — первые реалисты.

Если мысль нового реалиста не занята любовью, то она отдана служебным страстям.

Основные варианты страстей: освобождается место непосредственного начальника; оно может вот-вот осво­бодиться; оно освободится быстрее, если начальник по­раньше уйдет на пенсию; еще быстрее, если его легонько подтолкнуть, если ему вовремя помочь. В связи с этимз подталкивать или не подталкивать? участвовать в под­талкивании соединенными силами или не участвовать? ну, а в итоге — назначат или не назначат? Хорошо бы на­значили, но подталкивать все-таки нехорошо...

Станислав Рябов отказывается подталкивать. Он бла­городный человек. Афиноген Данилов отказывается под­талкивать. Он тоже благородный человек. Их пока ни­куда не назначают, но нет никаких сомнений, что на­значат позже. Непременно. Такие они подходящие для назначения.

Константина Морозова (С. Рыбас, «Варианты Моро­зова») уже назначили. Он этого почти не хотел, никого не подталкивал, место освободилось само собой, он по­чти не думал: назначат — не назначат? И все-таки жизнь в романе вертится вокруг назначения.

Любопытно: в трех романах главные события в области Дела нанизаны на один и тот же стержень. Борьба за повышение, за новую должность — в других конфлик­тах этим героям участвовать не дано. Видимо, и конфликтов никаких больше нет. Исчерпаны.

Горный инженер Морозов, пожалуй, тут наособицу; он серьезный молодой человек, и Дело для него еще кое-что значит само по себе; во всяком случае, это не туманная даль на окраине сознания, поглощенного очеред­ной любовной интригой.

Новые реалисты борются за должности, радуются успеху своих «блестящих» лекций, статей, рассказов.

Хорошо бы порадоваться вместе с ними. Да вот беда: неоткуда взяться вере в необходимость этих должностей, всего этого федулинского НИИ, этих лекций, рассказов, статей...

Чего ради переживать призрачное Дело?

Стоит ли радоваться тому, что рассказ юного Вик­тора Саласова (В. Мирнев, «Первый приезд») напеча­тан и что это событие, по мысли автора, предвещает ге­рою славную литературную будущность?

Про что тот рассказ? — не спрашиваем. Спрашивать про это — дурной тон и отсталость. Важно, что напеча­тан. Кроме того, нам открыто более серьезное: тайна рождения рассказа, тайна творческого акта.

Вот она, тайна: «В голову наплывом приходили сю­жеты, и он (Саласов. — И. Д.) писал, стараясь вылить на бумагу свои чувства, мысли... Часто, сидя в троллей­бусе и читая какой-нибудь роман, ему вдруг до слез хоте­лось писать».

«Вылить» чувства, сюжеты «наплывом»... Но Саласову простительно» он — начинающий...

Другой герой В. Мирнева — столичный журналист Сергей Мирошин («Дом на Северной») — объясняет де­ревенским родственникам, как пишутся статьи: «Берем сам факт уборки. Привлекаем статистику, потом разбав­ляем немного лирикой, вставляем в рамку — к готово».

Ирония? Шутка? Но и на правду похоже. Известно, что Мирошин «материал давал быстро и именно тот, необходимый позарез в данный момент, в данном... мит­тельшпиле». Сообщается, что ему «доверяет начальство» и что уже несколько лет он собирается «заняться серь­езной литературой, писать художественные очерки о шо­ферах, их правах, быте».

То, что необходимо позарез в данный момент... В ста­рину говорили: «чего изволите». Славе богу, думаешь, что у Мирошина до «серьезной литературы», то есть до «художественных очерков», руки так и не дошли.

А что, думаешь дальше, может быть, и статьи Рябова слывут «блестящими» потому, что всегда поспевают к мо­менту, в самый раз, когда нужно «позарез» и т. д.? Может, и все другие труды преуспевающих талантливых реалистов — таковы? Для каких-либо иных предполо­жений серьезных оснований в текстах-то нет!

Скорее всего, никаких «серьезных оснований» ни для тех, ни для иных «предположений» здесь и не должно быть. Не предусмотрены. Не тот замысел. Не то в фо­кусе. Не то на стеклышке под микроскопом.

В «Портрете и вокруг» В. Маканина много говорят о мытарствах сценаристов: трудно пробиться, подняться, сохранить себя и свое. Но что кроется за этим «своим» — не понять. Это как бы второстепенно. На самом-то деле это и есть главное. Роман, который мог бы сказать о главном, говорит о чем угодно, только не о нем. Вроде бы полагается переживать за героя, который отказался от «своего» ради преуспеяния, но не переживается: мы так и не узнали, было ли от чего отказываться?

Читая о сходных ситуациях у Ю. Трифонова, мы все­гда знаем, чем занят герой, чем конкретно, почему и что ищет, что доказывает, и эта особенность его заня­тий во многом определяет его место в обществе, степень успеха или степень поражения, ведущие черты его лич­ности, его конечную нравственную оценку.

В повести В. Маканина «Отдушина» действуют: мате­матик Стрепетов, доктор наук, «боготворимый» студен­тами Московского университета, участник симпозиумов в Париже и т. д.; мебельщик Михайлов, модный в сто­лице конструктор «стенок», шкафов и т. п.; поэтесса по имени Алевтина (в тридцать один год — три книжки сти­хов, четвертая — на выходе, выступает с успехом в клу­бах, на телевидении и т. д.).

Действие выражается в том, что блестящий матема­тик и блестящий мебельщик притязают на любовь и дру­жбу даровитой поэтессы. Обманутые жены, располагаясь в затененной глубине сцены жизни, образуют нечто вроде фона для происходящей высокоинтеллигентной борьбы.

Если бы Алевтина была мойщицей посуды в захуда­лой столовой, — позволим себе такие игры растревожен­ного воображения, — Стрепетов, к примеру, грузчиком, а Михайлов — человеком без определенных занятий, то борьба и заключенная мужчинами сделка выглядели бы, вероятно, менее интеллигентно. Но и только. Объявлен­ная автором повышенная общественная ценность персо­нажей («боготворимый» доктор наук и т. д.) никакого существенного отношения к происходящему в повести не имеет.

Человек у В. Маканнна актерствует легко: здесь он — один, там — другой, в третьем месте — третий; здесь — чист, там грязен или малоопрятен, тут опять чист; лич­ность ничем единым не связана, тем более ничему выс­шему, постоянному не подчинена. Предполагается, что все сосуществует и попеременно берет верх: ложь, же­стокость, правда, доброта, принципы, беспринципные сделки и т. д.

Могут сказать: писатель изображает Стрепетова и Михайлова как людей эгоистических, грубых чувств, ко­рыстных, низменных побуждений.

Однако историй, подобных «Отдушине», рассказывает­ся теперь много и никто что-то не называет эту литерату­ру «обличительной», «антимещанской» или еще как-ни­будь в этом же роде. Не приходит в голову так называть. Никакого «обличения», никаких «грубых», «корыст­ных» чувств. Нас