...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков

Да; ну а если ведаешь, что творишь?

Если, предположим, ведаешь это слишком хорошо?

А ведь на самом деле, «ведаешь» всегда.

Не такие уж мы дураки.

О. Хаксли, «Шутовской хоровод»

Очень давно это было.

Тургеневский герой сплоховал в решительный миг любовного свидания. Он, как писал Н. Г. Чернышевский, «зажмуривал глаза», «пятился», взывал к благоразумию, в потом «кусал локти», клял свою робость и т. д. Жизнь приучила его к «бледной мелочности во всем»; он «бес­сильно» отступал от всего, на что нужна «широкая решимость и благородный риск».

Робость героя тургеневской «Аси», по Чернышевско­му,— признак «эпидемической болезни», которая «пошлым образом портит все наши дела». Под «делами» критиком понимались не какие-нибудь, как он писал, «эротические вопросы», а неотложные общественные нужды тогдашнего времени, требовавшие смелого, решительного подхода.

Был повод, и Феликс Кузнецов привел из той знаменитой статьи Чернышевского («Русский человек на rendez-vous») слова о том, что без «приобретения привычки к самобытному участию в гражданских делах» «ребенок мужеского пола», вырастая, «делается существом мужеского пола», но мужчиною «не становится, или, по крайней мере, не становится мужчиною благородного характера».

Эти справедливые на все времена слова пришлись кстати в статье Ф. Кузнецова, призывающей писателей к граждански активному творчеству, предостерегающей от чрезмерного увлечения изображением картин частной и личной жизни.

Тургеневская «Ася» — повесть о сугубо частной жизни, о любви и ничего не говорит о том, как освобождать крестьян от крепостной зависимости. Под пером Н. Г. Чернышевского повесть не приобрела никакого другого, не свойственного ей содержания, но весь ее нравственный смысл способствовал рождению более широкой мысли о жизни: о характере современника, о психологии общественной нерешительности, непоследовательности, трусости и т. п.

Так, может быть, прежде чем звать к преодолению в литературе всего «замкнуто-бытового», «частного», «лич­ного», стоит попытаться понять, что же вместилось в том тесном кругу? Какое «частное» и «личное»? Какие стра­сти, какие люди? Не выведут ли и они к каким-нибудь «широким мыслям» о жизни?

Пишет же Владимир Гусев, что в личной жизни, в «от­ношениях любви или отсутствия оной реализуются высо­чайшие духовные энергии», что «в «несовершенных» еще исканиях... прозаиков разных возрастов и пристрастий» [1] он видит «прорывы в эти высочайшие духовные сферы, в искусство светлое и просторное». Ибо, как говорит он дальше, «общество наше внутренне зрело как никогда, и мы в XX веке духовно старше нынешнего Запада на несколько поколений».

Прекрасно! Если уж есть «прорывы», то в них надле­жит устремляться!

Сразу скажу: если следовать логике Чернышевского, то ждут нас впереди именно «прорывы» и всякие другие энергичные предприятия. Среди действующих лиц из­бранной нами прозы решительные молодые люди состав­ляют большинство: они не пятятся, не зажмуривают гла­за, смело идут вперед и дальше. Как это происходит, что сулит окружающим, да и всей жизни, не столько в «эротических», как сказал бы Чернышевский, сколько во всех прочих вопросах, станет видно позднее.

Если же сказать точнее, эта проза не столько нами «избрана», сколько нам усиленно «рекомендована», Статья В. Бондаренко «Столкновение духа с материей» («Литературная газета», 1980, 5 ноября) призывала читателя получше всмотреться в «московскую школу прозы» (В. Маканин, А. Курчаткин, Р. Киреев, А. Ким, В. Гу­сев, В. Михальский, В. Личутин, С. Рыбас, А. Проханов, В. Крупин). Статья А. Афанасьева «Молодой» писатель эпохи НТР» в «Московском литераторе» (1980, 14 нояб­ря) уже не оставляла сомнений, кого читать, и читать немедленно, чтобы не отстать от новых веяний, не про­пустить истинно современное и талантливое. Попробуй не прочти, если тебе говорят: Владимир Маканин — пи­сатель «хорошо известный, популярный. Тончайший сти­лист, мастер психологического анализа, на мой взгляд, прямой продолжатель чеховского направления в нашей литературе»; Александр Проханов — «писатель ярост­ного общественного темперамента. Его романы полемич­ны, дерзки, взгляд точен и предельно пристрастен... об­ладает редкими для многих писателей качествами бой­ца»; Владимир Гусев — «известный прозаик, блестящий критик...», «Спасское-Лутовиново» — роман полемиче­ский, злободневный, в котором ставится один из главных вопросов литературы и жизни — что есть человек в со­временном мире»; Анатолий Курчаткин — «писатель страстный и непримиримый, умеющий живописать фан­тасмагорию быта и показывать растлевающее воздей­ствие этого быта на наши души с поразительной убеди­тельностью»; Владимир Мирнев — писатель «очень свое­образный, отлично владеющий сатирическим письмом и одновременно пронзительно лиричный в лучших своих вещах»; «Варианты Морозова» С. Рыбаса — роман «пре­красный, многослойный, остросовременный», автор обла­дает «даром, говоря, казалось бы, о чисто производствен­ных проблемах, вести параллельно глубинный и точный анализ человеческих взаимоотношений».

Как тут не прочесть!

А еще оказывается, что в тех книгах «осуществлен сложный и обширный художественный эксперимент и подготовлена почва для создания литературы новых ка­честв, нового времени». Более того — «такая литература частично уже создана» (А. Афанасьев).

Поневоле все бросишь и кинешься те романы искать. Кому не хочется чувствовать себя на гребне современной мысли и новейших художественных достижений!

Несколько смущает, что статья А. Афанасьева похожа на объявление Росторгрекламы, но потом убеждаешь себя, что этот стиль — от избытка любви и расположения, от пылкой решимости и сильного присутствия духа...

Решимость этого же рода можно заметить и в статьях-«манифестах» Александра Проханова («Метафора современности». — «Литературная газета», 1979, 12 сентяб­ря; «Не ошибиться в диагнозе». — «Литературная учеба», 1980, № 3), но о тех статьях и о романах А. Проха­нова «Место действия» и «Вечный город» речь пойдет отдельно: этот писатель настолько вошел в «прорыв», что его можно счесть «авангардом»...

Многие из нас, читающих существ, наделены неистре­бимым идеализмом: всякая книга принадлежит Литера­туре и от Литературы представительствует. Можно жить с тем, что были и есть Пушкин, Толстой, Достоевский, Чехов, что есть такой-то, и такой-то, и еще такой-то, чьи имена означают для тебя высший уровень современной российской словесности, но сейчас, в сию минуту, Лите­ратура явлена тебе в этой раскрытой книге, потом — в какой-нибудь другой, третьей, пятой, десятой, и это они теперь хотят направить твой ум, развить, утончить твои чувства и воображение, раздвинуть горизонты твоей памяти и мысли, выразить некую насущную правду.

Может быть, в рамках «обширного художественного эксперимента» нам предлагают как раз такой угол зрения на содержание и смысл человеческой жизни, что суждено нам увидеть и новые горизонты и проникнуться новым, более зрелым и полным миропониманием.

Не зря же, должно быть, В. Бондаренко оповестил читающую публику, что «московская школа» прозы предпочитает «телескопу» — «микроскоп». Хорошо это сравнение или плохо, ео оно обещает «новую оптику», пристальное разглядывание человека, проникновение в какие-то нераскрытые его «тайны», в дальние