Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941 - Юхо Кусти Паасикиви
Гюнтер далее упомянул, что Молотов в беседе со шведским послом Ассарссоном поднял вопрос об оборонительном союзе между Финляндией, Швецией и Норвегией и заявил, что такой союз несовместим со шведским нейтралитетом. Ссылаясь на речь президента норвежского стортинга[55], он утверждал, что этот союз направлен против Советской России. По мнению Молотова, смешно даже представить, что Советский Союз может напасть на Финляндию.
Гюнтер считал, что, поскольку оборонительный союз носил бы именно оборонительный характер, то не противоречил бы статье 3 мирного договора. В Швеции в настоящее время ведется расследование по данному делу. Он спросил, изучают ли этот вопрос в Швеции в настоящее время, на что я не смог ответить.
Молотов также обсудил развитие экономических отношений между Советским Союзом и Швецией и Норвегией и высказал мнение, что новая железная дорога Салла – Кеми-ярви может иметь в этом отношении большое значение. Он добавил, что новая железнодорожная линия будет необходима, если другие маршруты будут заблокированы.
Посол Советского Союза госпожа Коллонтай, которую я хорошо знал по работе в Стокгольме, дала мне знать, что она надеется, что я навещу ее. Она, как и всегда, была исключительно любезна и высказывала сожаление по поводу произошедших событий. Мы не затрагивали политические вопросы. Однако госпожа Коллонтай заверяла меня, что сложившиеся решения между нашими странами в Советском Союзе считают окончательными, и в будущем никаких мер против Финляндии предприниматься не будет.
Из Стокгольма мы вылетели в Москву, где в аэропорту нас встретили заместитель наркома иностранных дел Лозовский и начальник протокола Барков. Нас снова разместили в знакомой нам уютной резиденции советского правительства и ухаживали за нами так же хорошо, как и во время мирных переговоров.
Обмен ратификационными грамотами состоялся 20 марта в 23:00.
После обмена и подписания документов мы обсудили с Молотовым вопросы, касающиеся реализации мирного договора. Так началась длительная серия переговоров, которая для меня длилась 15 месяцев. Войонмаа же вернулся в Финляндию через три недели.
Когда я покидал Хельсинки, то также намеревался вернуться сразу, как только в Москве будет назначен новый посол Финляндии. Было также решено, что правительство, сформированное в начале войны, членом которого я был, должно уйти в отставку после вступления в силу мирного договора. 29 марта в правительстве произошли перестановки. Премьер-министром остался Рюти, а министром иностранных дел стал профессор Рольф Виттинг. Таннер стал министром торговли и промышленности. Осенью прошлого года я уже подавал прошение об отставке с поста посла в Стокгольме. Я намеревался уйти на пенсию и стать свободным человеком, чтобы заняться своими книгами и литературной работой, которую я давно планировал, но постоянно откладывал.
Однако все вышло иначе. 29 марта я получил телеграмму: «Правительство настоятельно просит Паасикиви, как наиболее подходящего человека, занять на некоторое время пост посла в Москве». Я ответил в тот же день: «Я здесь с Войонмаа по особому поручению, en mission speciale, пока не будут прояснены текущие нерешенные вопросы, но роль постоянного посланника я взять на себя не могу».
Через несколько дней пришла новая телеграмма: «Мы искренне надеемся, что Вы все же согласитесь остаться в Москве в качестве посла на известный срок. Особенно трудно в нынешней критической ситуации найти другую личность или другое решение, которое было бы столь же приемлемым, как предлагаемое». После нескольких дней размышлений я спросил: «Каким будет самое короткое время, на которое вы хотели бы оставить меня здесь? Я очень измотан из-за напряжений последних 6 месяцев, а задача здесь трудная и напряженная». На что пришел ответ: «3 месяца».
Я посчитал, что должен выполнить просьбу правительства, поэтому остался в Москве. Вскоре приехала моя жена, и я понял, что уйти с этой должности после трех месяцев без ущерба для дела не получится, поэтому объявил, что хочу остаться до осени. Позднее я продлил свое пребывание до весны 1941 года. Таким образом, я активно работал в Москве в течение всего межвоенного периода[56]. Я покинул город за 18 дней до начала германо-советской войны.
Молотов заявил, что советское правительство «с радостью» дало согласие на мое назначение. Хоть я и «капиталист» и «буржуй», в Кремле я был персоной грата. Вероятно, это было связано с тем, что там совершенно правильно понимали мое стремление всегда избегать противоречий и искренне работать на благо установления добрых и дружественных отношений между Финляндией и Советским Союзом, а также тот факт, что я стремился к этой цели уже в ходе переговоров осенью 1939 года.
Я всегда интересовался государственными и другими общественными делами и в течение четырех десятков лет принимал в них то более, то менее активное участие. Я предполагал, что на посту посла в Москве мне придется столкнуться с новыми и трудными задачами.
После войны задача представителя в бывшей вражеской стране является одной из самых деликатных и сложных. Трудности были тем значительнее, что речь шла о представлении небольшого государства победившей сверхдержаве, сверхдержаве с совершенно иными идеалами и чуждой нам идеологией. Мое положение было бы проще, если бы диспропорция сил между двумя государствами не была столь колоссальной.
Отношения между Финляндией и Советским Союзом были сложными на протяжении всего моего пребывания в Москве, но особенно летом и осенью 1940 года. Вынужденные пойти на тяжелый мир после поражения в войне, истощенные в экономическом и военном отношениях, изолированные, не имея возможности получить помощь от кого-либо, мы оказались в тяжелом положении по отношению к нашему могущественному соседу. Кремль нам не доверял.
Моя точка зрения на отношения между Финляндией и Россией уже давно ясна. Судьба сделала нас соседями России. Необходимо было приложить все усилия, чтобы создать не просто сосуществование с Россией, но и хорошие, дружеские отношения.
Советская Россия, помимо обычного великодержавного империализма, имела свою собственную коммунистическо-большевистскую идеологию. Со своей стороны я считал, что Советская Россия, имевшая более чем достаточное поле деятельности во внутренних задачах, постепенно найдет форму, наиболее подходящую для ее обстоятельств. Я надеялся, что и там возобладает мнение, что «каждый ищет свое счастье по-своему». Я надеялся, что будут предприняты усилия для понимания и уважения жизненно важных интересов финского народа, чтобы в итоге достичь добрососедского сосуществования, которое было бы не только терпимым, но и выгодным для обеих сторон. Но это была надежда, а вот осуществится ли она, наверняка сказать было нельзя. Я всегда стремился делать все возможное для установления добрых отношений с Россией и всегда надеялся, что результаты будут достигнуты, поскольку
