Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
«…[это] не казалось неуместным, а было частью все той же церковной истории. В конце концов, святые – это лишь воплощение прекрасных поступков, история, так сказать, внутренней церкви Святого Духа, к которой мы жадно льнем, где бы она ни являла себя, и увековечиваем в камне и стекле, во всем, что не разрушится сразу. Нет сомнений, что именно это мы все пытаемся сделать, и, как ни странно, здесь мне постоянно вспоминалась идея культуры Мэтью Арнольда, только в этом случае критика жизни была заключена в камне и дереве, а не в литературе»[642].
Позже она утверждала, что на ее видение единства повлияла позитивистская точка зрения, согласно которой средневековые соборы предлагали окончательный синтез, предшествующий Религии Человечества. Более того, она приехала в Ульм в поисках именно такого откровения. Характерно, что она высмеивала энтузиазм, побудивший ее записать в своем «самодовольном блокнотике» множество «плохо переваренных фраз из Конта», в частности «про надежду на “общий собор человечества”, который был бы достаточно вместителен для братства, объединенного общей целью, и достаточно красив, чтобы убедить людей крепко держаться за видение человеческой солидарности»[643]. Ее более поздние презрительные замечания едва ли справедливы по отношению к тому творческому прозрению, которое она испытала в Ульме.
Восторженный опыт не закончился в соборе, а продолжился в страстных размышлениях, записанных в том же письме, в котором она переработала героическую тему, некогда занимавшую ее мысли. После того как Аддамс отметила, что они со Старр восхищались рисунками Альбрехта Дюрера, она воскликнула:
«Я считаю, что Толстой прав: добро никогда не проявляется эффектно, и именно благодаря людям вроде Дюрера, а не Лютера или Реформации произошло возвращение к добру. Знаешь пословицу “лучшее – враг хорошего”? Думаю, Лютер, Эразм и остальные были хорошими людьми, но лучшее в мире совершалось незаметно, и так всегда происходит, не часто столь явно, как у Дюрера. Его рыцари не сражаются и выглядят так, будто поняли, насколько это бесполезно – что все должно прийти другим путем, и они готовы его опробовать <…> поняв, что истина на их стороне».
Аддамс в этот момент культурной интеграции тоже пришла к истине, которая позволила ей творить добро по-своему. Этот путь, как у рыцарей Дюрера и непротивление злу насилием Толстого, не был ни эффектным, ни героическим, а тихим и неконфликтным. Это касалось не только ее труда ради социальной справедливости, но и приверженности пацифизму, особенно заметной в ее противодействии Испано-американской войне[644] и вступлению Соединенных Штатов в Первую мировую войну.
К тому времени, когда Аддамс посетила Ульм, она уже внимательно читала публицистику Толстого. Она восхищалась его трудом «В чем моя вера?», в котором разъяснялось буквальное толкование автором Нового Завета. Все началось с убеждения Толстого, что, говоря «не противься злому»[645], Иисус имел в виду именно это – абсолютно буквально. Послание, которое Аддамс вынесла из этой книги, настолько глубоко запало ей в душу, что 23 года спустя, используя язык, перекликающийся с языком письма из Ульма, Аддамс назвала «В чем моя вера» книгой, убедившей ее «раз и навсегда <…> что Добро не свершится эффектно, но должно быть суммой всех жалких человеческих усилий поступать правильно, совершаемых большей частью среди леденящей душу неуверенности в себе»[646]. Когда она посещала Ульм, возможно, она успела прочесть книгу Толстого «Так что же нам делать?», отголоски которой чувствуются как в этом ее прозрении, так и в ее социальной работе. В ней отвергаются традиционные попытки облегчить бедность в России в пользу установления подлинных и устойчивых отношений с малоимущими. Признавая тщетность своих благотворительных усилий, Толстой приходил к выводу, что должен изменить свою собственную жизнь, если хочет устранить преграды между собой и другими. Спустя годы в статье под названием «Книга, которая изменила мою жизнь» Аддамс написала о своей «яркой религиозной реакции» на произведение «Так что же нам делать?». Она отметила, что это утверждение в равной степени относится и к труду «В чем моя вера»[647].
Ее интерес к Дюреру отражает растущее увлечение искусством после первой поездки по Европе. Особенно на нее повлиял труд Джона Рёскина «Современные художники», который она прочитала зимой 1886 года. Следующим летом она упомянула рассуждения Рёскина о «связи Дюрера с Реформацией и двумя видами религиозного отчаяния» в конце XV века, когда люди начали сомневаться в своей вере[648]. Рёскин противопоставил «грубые и ужасные» работы калабрийского художника Сальватора Розы «терпеливой надежде», которую предлагал Дюрер перед лицом потрясений того времени (включая самый главный страх смерти). Это он объяснял «причудливым домашним уютом» Нюрнберга – родного города художника[649]. Предпочтение, которое Аддамс отдавала более мягким решениям социальных проблем, – рыцари Дюрера не сражались – конфронтационному подходу Лютера, говорит о том, что, по ее мнению, Дюрер принес больше пользы, чем его младший современник Лютер. Могла она намекать и на то, что искусство может играть важную роль в изменении сознания. Эту точку зрения она впоследствии развивала с большой убежденностью.
Творческий синтез культурологических исследований с моральной и религиозной проблематикой в ульмском озарении Аддамс и сразу после него стал источником гармонии и понимания мира, которые, по мнению Мэтью Арнольда, и должна нести культура. Хотя путь к этому моменту был трудным, развязка была блестящей и показала, насколько плодотворным может быть чтение для подготовленного ума. Это также был акт интеграции ее личности, который предсказал не только приверженность пацифизму, но и характер будущего лидерства. В целом это было решение, близкое к ее более ранней «идее о том, как можно быть великим – и добрым, не совершая поразительных поступков», то есть к принятому обществом
