Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Растущая потребность Аддамс в той связи между людьми, которую олицетворяет героиня Джордж Элиот, может пролить свет на ее критическую оценку «Ночи и дня» (La Notte, Il Giorno) Микеланджело у гробницы Медичи во Флоренции. Если раньше она была в восторге от гения художника (и считала всех гениев одинаковыми), то теперь она поставила под сомнение ценность этой массивной незавершенной скульптуры. Она признавала силу фигур, но находила их «совершенно непостижимыми» и потому непривлекательными: «Тот объем разума, который дух или гений мастера – полагаю, Микеланджело принадлежал к гениям, – способен вложить в мраморную фигуру, чтобы она постоянно излучала и выражала что-то, заставляет удивляться и размышлять. Хотя, конечно, приносит ли она пользу и добро – это другой вопрос»[630]. Не находя в этом произведении морали и применяя к творчеству художника те же критерии полезности, что и к собственной жизни, Аддамс исповедовала взгляд на культуру, который позже поддержали философы-прагматики. И она внесла в него свой вклад.
Несмотря на напряженную работу и интенсивность зарубежных поездок, Аддамс держалась молодцом. Проблемы она испытывала в основном в Соединенных Штатах, где назревали семейные кризисы и отсутствие у нее цели в жизни делалось все более очевидным. Между поездками по Европе они с мачехой провели две зимы в Балтиморе, где Джордж Холдеман изучал биологию в Университете Джонса Хопкинса. Там у Аддамс состоялось первое знакомство с «обществом»: к ним приходили дамы в шляпах и перчатках. Она также столкнулась с южными взглядами на рабство и неодобрением высшего образования для женщин. Она посвящала свое время тем культурным занятиям, которые от нее ожидались, и в течение первой зимы в Балтиморе брала уроки французского, посещала примерно по лекции в день и читала «Современных художников» Рёскина (Modern Painters, 1843) и другие серьезные работы[631]. На вторую зиму, помимо того, что она состояла в «небольшом немецком клубе», где они читали романы, и в художественном клубе, где она приобрела репутацию более образованного человека, чем она сама себя считала, она посещала чтения Данте, серию лекций по эволюции соавтора теории эволюции Альфреда Уоллеса и еще одну – по римской археологии[632]. Под руководством лектора из Университета Джонса Хопкинса она также прошла «полный курс чтения» по Рисорджименто, тесно связанному с Мадзини (и, следовательно, с ее отцом). Как она утверждала в книге, это «стало для нее большим утешением», несмотря на ее разочарование «относительно влияния интеллектуальных занятий на моральное развитие»[633].
Аддамс назвала зимы, проведенные в Балтиморе, «пиком депрессии и чувства неприспособленности», и это суждение подтверждается свидетельствами ее современников[634]. В течение первой зимы она заявила в духе Де Квинси: «Мне стыдно, что при всем моем кажущемся досуге я вообще ничего не делаю <…> С тех пор как я оказалась в Балтиморе, я обнаружила, что мои способности, память, восприимчивость и все остальное мне совершенно недоступны, словно заперты от меня»[635]. Вторая зима прошла лучше: ей понравилась волонтерская работа в «приюте для цветных девочек-сирот», ее интерес к религии стал более серьезным, и она уехала из Балтимора и от приемной семьи раньше запланированного[636].
Оставался тревожный вопрос о том, что ей и другим образованным женщинам делать со своей жизнью. В унылом выступлении в Рокфордском колледже в октябре 1887 года на тему «Наши долги, и как мы их отдадим» Аддамс выразила опасение, что женщины ее поколения находятся «на грани морального банкротства», потому что они взялись за задачи, которые им не по силам. Она предложила различные объяснения этому феномену, среди которых – слишком серьезное отношение к «античной культуре и математике, к которым нас так долго лишали доступа», а также излишние «болезненность» совести и «рвение в бой» в попытке соответствовать наставлению Карлейля «совершать благородные и истинные поступки». Аддамс отметила, что интеллектуальная жизнь сложна: «Говорят, Гёте был единственным нашим современником, которого не тяготил его огромный багаж знаний. Возможно, требуется абсолютный гений, <…> чтобы удовлетворить требования просвещенной и развитой совести». Она боялась, что женщины окажутся «подавлены и парализованы чудовищностью своего долга, если продолжат развивать в себе чувство ответственности и осознание своих обязанностей. Представьте себе досаду рыцаря, потерпевшего поражение из-за того, что его доспехи были слишком тяжелыми»[637]. Стремясь найти способ действовать в соответствии с велением совести, Аддамс не переставала опираться на риторику индивидуализма, гения и героев.
Не прошло и трех месяцев, как она снова отправилась в Европу, чтобы посетить многочисленные христианские святыни. В районе 1 января 1888 года, гуляя в одиночку, что было для нее редкостью, Аддамс остановилась у большого готического собора в Ульме на юге Германии. Позже она видела другие соборы во Франции и Англии, а также в Германии, и некоторые из них произвели на нее сильное впечатление[638]. Но в Ульме ее посетило настоящее прозрение. В том вдохновляющем видении общности человечества, которое она пережила там, и в последующих размышлениях она пришла к творческому синтезу своих культурологических исследований с моральными и религиозными интересами. Это было позитивистское видение, синтез прошлого и настоящего, различных слоев человечества, основанный на ее изучении искусства и архитектуры.
Страстное письмо подруге детства на 11 страницах от обычно сдержанной Аддамс свидетельствует об этом событии. На самом деле это была ее вторая попытка передать свои переживания: первую она сочла «преувеличенной» и не отправила; и она же стала последней: она «никогда больше не напишет об опыте в соборе». Ее одновременно поразило внешнее величие собора и тронули глубокие человеческие черты деревянных статуй внутри, среди которых был святой Христофор под дарохранительницей, изображенный как «большой неуклюжий человек, преисполненный отеческой заботой о крошечном младенце у него на плече», а на хорах – «исключительно прекрасная голова Цицерона» и «Сократ со своим несчастным носом (откуда только бедный швабский художник <…> знал о них)»[639].
Больше всего ее восхитили резные фигурки на хорах, головы греческих и римских философов на стульях, изображения над скамьями «мужей Ветхого Завета, а еще выше – апостолов и
