Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— Ну и как? Ищешь?
— Да есть одна мыслишка.
Нет правил без исключения. Кумиров выносит на своем гребне сама жизнь — это правило. Барахта — исключение. Назначенный в наставники, он стал властителем дум, любимцем солдата. Конечно, он остался при этом молчуном, превеликим молчуном, но солдат и офицер понимали друг друга с полуслова, и, собственно, лишь полслова им и надо было для службы и дружбы.
Летом в Доме офицеров была устроена межгарнизонная выставка лучших рационализаторских работ. Первые экспонаты размещались в гулком спортивном зале, после чего выставка по ступенькам сходила в роскошный старый сад. Стенды и столики белели меж древних лип и каштанов.
У одного из таких стендов я увидел Николая Степановича Барахту. Он стоял спиной ко мне и что-то говорил группе солдат. Завидев меня, кивнул и тут же, как только люди отхлынули от его стенда, заговорил о Брагине:
— Здесь выставлены его придумки. Не видели? О! Совсем, совсем неплохо. Специалисты считают, что его переговорное устройство лучше заводского.
Такого количества слов подряд Барахта при мне никогда не говорил. Чтобы подзадорить его, я принял вид скучающего скептика.
— Ну, так-то уж и лучше?
— Лучше.
Потом я осматривал и трогал брагинские «придумки», а Барахта говорил и говорил о своем воспитаннике. Я уже знал, что Брагин стал комсомольцем, отличником боевой и политической учебы, что в канун Нового года его в порядке поощрения отпускали домой на побывку, но вот о преимуществах сконструированного им переговорного устройства слышал впервые. Установленное в машине командира части, оно прошло испытания на полях учений и после еще много месяцев действовало надежно и безотказно.
— Полупроводники! Вы понимаете? Соль нашего века.
— А где же сам Брагин?
— Я отправил его по делу. Хотите встретиться? Побродите пока по выставке, он найдет вас…
Брагин нашел меня, и мы долго сидели на скамье под каштанами.
— Значит, скоро домой? — спросил я. — Ты, очевидно, знаешь, что год дисбата тебе зачтен в срок действительной. Есть приказ.
— Знаю. Только вот никак не сделаю выбора. И по родным скучаю и тут прирос. И в Астрахани — дом и здесь — дом. Может, останусь на сверхсрочную. Не решил еще, но, кажется, останусь.
Чужая тень
Преступник преступнику рознь: сто воров — сто миров. Но, пожалуй, в одном они одинаковы — все ищут снисхождения. Приговоренный просит жизни, если над ним нависла смертная казнь, свободы, если грозит тюрьма. И всегда — меньше и легче, и никогда — больше, строже…
Но вот исключение: жалоба солдата Пожидаева. Тетрадочный листок, густо исписанный лиловым «шариком». Солдат осужден к году дисциплинарного батальона.
Читаю:
«…Кончилось все так, как должно было кончиться, — скамья подсудимых. Теперь спрашивается — за что я на нее сел? Сам же и отвечаю — за свои глупые и необдуманные поступки. Но за них я избрал себе более беспощадную меру — колонию. И прошу вас выслать меня в самые трудные и отдаленные места, где бы я мог задуматься над будущим своей жизни, где бы мне дали понять, что такое жизнь. Дисциплинарный же батальон — это та же армия, только более строгая. Я армии недостоин. И вот прошу: дайте мне год или полтора исправительно-трудовой колонии».
Человек просится за караульные вышки колоний. Больше и строже. Почему? Все ли сказал лиловый «шарик»? Что побудило его бежать по бумаге — обида, стыд, уголовная «романтика», каприз, позерство?
Редкий для судьи случай, но я знал солдата еще до того, как он стал преступником. Я видел в Пожидаеве ершистого, эгоистичного, дурно воспитанного хлопца. Он действительно был не прочь встать в позу, сыграть на публику. Я знал его похождения, бессмысленно-дерзкие, горестные, знал, как он рос, как жил в детские годы и все-таки был бессилен дать себе удовлетворяющий ответ — почему? Как вызрела эта дикая просьба?
Пришла мысль побывать в воинской части, расспросить о Пожидаеве самого Пожидаева, открыть ему глаза, снять путы нелепых заблуждений.
Я доложил дело полковнику Н.
— Вы знаете, есть одна догадка, — сказал он. — Словом, я не против поехать…
Наутро мы отправились в часть.
К месту, пожалуй, рассказать теперь о встречах с Пожидаевым.
Сентябрь. Зябкий туманный полдень. Кричит пароход и, вспучивая носом серую, без блеска, воду, идет на берег. С борта парохода я вижу высоченный яр, баррикаду мешков с мукой, грузовую автомашину в кумаче, горстку новобранцев с заплечными мешками, баулами.
— Ки-и-дай!.. Ча-а-ал-ку!.. Ча-а-ал-ку! — вопят с берега мальчишки.
Из носовой части парохода ползет на цепи к яру красная доска — трап. Еще минута, и два матроса держат над ней за концы шест-наметку: теперь это перила. Новобранцы ходкой рысью взбегают на борт. А пароход тем временем уже пятится в глубь реки, берег показывает нам другую свою грань, и тогда я вижу, как с вершины увала бежит к воде, обрушивая каблуками глинистую осыпь, долговязый паренек в парадной фуражке морского офицера.
— Сто-о-ой! Сто-о-ой!
— Да это ж Федька! — догадывается кто-то из новых пассажиров. — Федька Пожидаев. Проспал вояка.
«Вояка» продолжает катиться с увала в желтом облаке.
Какое-то мгновение он стоит на бревенчатой дамбе, потом, присев, удивительно легко прыгает в утлую лодчонку и доской от сидения выгребает на стремнину реки. Красивая работа!
Через пять-шесть минут парадная фуражка уже украшает наше общество.
Пожидаев держится героем. Поднятый на борт, картинно перебрасывает ногу через перила.
— Здорово, ребятишки! — высоким митинговым голосом приветствует он призывников и, толкнув локтем одного из них, кивает с самодовольным видом на реку. — Видал штучки?..
— Подумать, достижение! Бросил чужую лодку!
— Ну, об этом не моей голове болеть, — манерно морщится Пожидаев. — Хозяин — барин. Поймает, если надо. — И разводит руками. — Служба. Не мог же я отстать от команды…
— Значит, прав?.. Проспал и прав?
— Пожидаев всегда прав. Это — железный закон.
Впечатление от «красивой работы» мгновенно рушится.
«Себялюбивый, легкомысленный, развинченный, — приходит в голову. — И вдобавок бахвал».
Спустя два года или близко к тому я прочел его фамилию на обложке уголовного дела. Полистал материал следственного производства, нашел фотографию. Так и есть: старый знакомый. Озорной, дурашливый, с букетом бумажных хризантем в руке; из-под пилотки, гроздью на бровь, явно подвитые легкомысленные кольчики. Припомнилось: «Пожидаев всегда прав». Значит, не всегда. В чем-то дал осечку «железный закон» солдата!
В обвинительном заключении говорилось: «нанес побои, относящиеся к разряду…», «побил стекла», «при задержании лег на землю», «протрезвев, держался свысока, нахально»…
Однако на состоявшемся перед судом собрании личного состава Пожидаев был другим. Красный, как
