Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
…Еще один процесс. Громкий, очень громкий процесс братьев Айзиных… Еще двадцать лет спустя. Война. В зальчике военного трибунала СибВО за парапетом, ограждающим скамью подсудимых, — русская льняная борода лопатой, потерянно опущенные руки. Белоэмигрант. «Чистый абсолютист» типа Клафтона. Полковник царского генерального штаба. Шел по шерсть, угодил под ножницы. А в Краснодоне — суд над палачами и предателями молодогвардейцев…
Однако стоило шапке поплыть по кругу, как книжки созданная моим воображением, стала тотчас же преображаться. Мои друзья нередко называли не то, что я ставил за них в строку и чем, собственно, они сами горели двадцать-тридцать лет назад. Таковы уж, надо думать, причуды восприятия: одна история, даже громкая, с десятилетиями тускнеет, уходит из нашей памяти, другая же надежно вьет свое гнездо и живет в нас столько, сколько мы сами.
Больше других удивил меня Вячеслав Иванович Плотников. Он предложил жиденький сшив, безликое дело о самоволке. «Ушел, пришел». «Ушел, задержали».
Я глянул на него почти с испугом:
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Хм… Значит, вот это… ушел… ушагал — самое впечатляющее в вашей практике?
— В своем роде, да.
Он объяснил почему. Я почувствовал в худосочном сшиве пленительную силу человеческого тепла.
И вот — рассказ Плотникова.
— За закрытой дверью совещательной комнаты судьи, как вы знаете, делают две вещи: совещаются и пишут. Совещаются по поводу решения, пишут решение. Опыт утверждает, что их вторая упряжка — работа пером — нередко тихоходнее и долговременней, чем первая. Совещаются они быстрее. При условии, конечно, если в зале суда все шло как надо и правда о преступлении прозрачна и полна. В деле солдата Брагина до настоящей полноты не хватало лишь одного штришка, но именно это и повернуло нашу судебную ладью в водоворот длиннейших и утомительных раздумий. Ненаписанный изустный приговор рождался намного дольше, чем его письменное повторение. Почему?
Преступление Брагина лежало перед нами как на ладони. Солдат служил в очень древнем и тихом городке. В хороший летний день он вместе с другими солдатами пошел на городской стадион. Там походил, побродил и потихоньку потянулся на железнодорожный вокзал. Уехал в Энск. Шатался по городу, попыхивал сигаретой, зубоскалил с девчонками, пока не столкнулся с комендантским патрулем. Словом, в Энск — уехал, из Энска — привезли. Без ремня, кулаки-пудовики за спиной — привычная арестантская «изготовка».
Что, где, когда и как? — на эти слова-вопросы мы отвечали без запинки, как первые ученики: Брагин — то-то, Брагин — там-то, Брагин — тогда-то… Не покорялось лишь наименее доступное и наиболее тонкое — почему… Почему, с какой целью уехал солдат в Энск?
— Хотел съездить в Астрахань, — объяснял Брагин в суде. — В Астрахани у меня мать…
— Но почему через Энск? Ведь Энск в стороне.
— Не было подходящего поезда. Сидеть же на станции опасно — могли задержать…
«Есть прекраснейшее создание, у которого мы всегда в долгу, — это мать». По объяснению Брагина он рвался в Астрахань по зову сыновнего чувства. Что ж, возможно. Мать говорила дознавателю — она больна. Всегда больна и вроде бы всегда здорова — хлопоты по дому постоянно ставят ее на ноги…
Однако возможное и вероятное — слишком зыбкая почва для приговора. Да и «больная мать» — часто лишь ходовое объяснение самовольщиков. Не ухватился ли за него Брагин?
Помнится, кто-то из командиров метал в подсудимого настоящие громы. И к чести «громовержца» — справедливые. Брагин нес службу спустя рукава, сиживал на гауптвахте и не стыдился, а, пожалуй, гордился «званием» трудного нерадивого солдата. И потому, стоило допустить, что защита именем матери — ложь, как тотчас же рождалось твердое решение — тюрьма. А если правда?
И судьи решили — правда.
И еще решили — год дисциплинарного батальона.
Зал принял приговор приглушенным гулом одобрения. Зато заместитель командира части, завидев меня в штабе, взглянул неузнавающе и свирепо.
— В дисбат? — громыхал он. — От-то номер. Неужели не ясно, что Брагина не исправишь и за пятнадцать лет тюрьмы. Шлак!..
Для суда приговор — это последняя глава уголовной истории: книга об одном преступлении закончена.
Для «героя» же судебного повествования приговор только веха. За ним — новая полоса жизни.
Судья не наблюдает этой полосы жизни. Впервые он встречает человека в суде, и там же эта встреча заканчивается. Другого обязательного для них свидания закон не назначает. Сами же судьи такие свидания назначают редко. Брагин попал в это «редко».
После суда мы не раз встречались с ним.
Время шло. На тощеньком деле Брагина после двух циферок — номера следственного и номера судебного — чья-то рука вывела третий — архивный. Брагин уже закончил срок в дисбате и снова служил там же и тем же, что и до судебного решения, а во мне все еще жила настойчивая потребность видеться с парнем. То, что я делал для него (и, кстати, через него), увлекало меня и награждало чувством удовлетворения. И случилось же — Брагин опять ушел в самоволку.
Произошло так.
Даже после дисбата Брагин был неловок, вахлаковат, не очень-то усерден на занятиях. Естественно, ему хотели придать побольше настоящего воинского «лоска». Чтобы и шажок, и заправочка, и лихость, и уставная норма. А пока дважды откладывали его увольнение в город.
— Ты еще не солдат, а мешок, — не сдержался как-то один из начальников Брагина, самый малый и самый неотступный. — Не видать тебе увольнения и на этой неделе.
— Мешок? — хмурясь, переспросил Брагин и в тот же день с дорогой папиросой в зубах, без пилотки — пилотка сунута за ремень, был задержан патрульными на людном городском перекрестке.
Командир еще не решил, что делать с ним, — Брагин снова без спросу ушел в самоволку.
Я заспешил в военный городок.
Брагин лучше других знал: две недозволенных отлучки — это снова суд. Какой же соблазн поманил его столь неотвратимо, если ни позор, ни осуждение коллектива, ни горе матери, ни трудные слова перед теми, кто ему верил, если ничто в мире неспособно было набросить узду на его намерение?
Я вез с собой сложное чувство
