Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Несмотря на всю эту критику, Аддамс никогда не отвергала литературную культуру. Как она могла это сделать, если литература предоставляла как идеи, так и язык для того, чтобы развить собственное понимание классового разделения, демократии и роли искусства и литературы в жизни человека? Понимая, что литература удовлетворяет некоторые из самых глубинных человеческих стремлений – к эмоциональной связи со своими собратьями и более глубокому их пониманию, – она рассматривала ее как одно из самых мощных средств укрепления отношений между разными людьми. Эта близость, как она надеялась, простиралась и за пределы печатных страниц. В этом смысле литература действительно могла подготовить человека к более полной жизни. С этой точки зрения культура была не роскошью, а тем, что нужно развивать в каждом человеке, независимо от его классовой принадлежности или происхождения.
Чтение и письмо оставались центральными для формирования как субъектности Аддамс, так и ее политических взглядов. Наряду с ее необычным видением и демократическим стилем руководства, писательское мастерство помогает объяснить ее собственный авторитет и авторитет ее поселения, которое привлекало множество необычайно творческих жителей, в основном женщин[538]. Ее ретроспективная критика в некотором роде затмевает ее сложные отношения с культурой и то, как она ее переосмыслила. Она также умаляет интеллектуальную серьезность, с которой Аддамс пыталась проложить путь через эту культуру, и ее успех в формулировке решений, которые получили широкую поддержку у ее современников. Ее упорство, которое несло на себе гендерный отпечаток в некоторых, хоть и не во всех, отношениях, помогло создать новые возможности для женщин ее класса.
В своей классической автобиографии 1910 года «20 лет в Халл-хаусе» (Twenty Years at Hull-House) Аддамс резко критикует литературную культуру, в которой она выросла. В этой наиболее известной работе основательница самого знаменитого американского культурного поселения описывает себя как потребительницу культуры, настолько поглощенную саморефлексией, что она не способна адекватно реагировать на человеческие страдания. «Ловушка подготовки» (The Snare of Preparation) – ключевая глава в повествовании о ее пути от болезни и беспомощности к жизненной силе и целеустремленности, которые пришли с основанием Халл-хауса – это фактически наглядный пример того, как чрезмерное погружение в культуру приводит к параличу. В этой критике Аддамс опиралась на историю собственной жизни, в которой были восемь лет нездоровья, депрессии и духовных исканий после окончания Рокфордской женской семинарии (Rockford Female Seminary) в 1881 году. Эти годы были посвящены стремлению к культуре и, хотя она не упоминает об этом, семейным обязанностям[539].
В одном из запоминающихся эпизодов книги Аддамс описывает свой первый визит в «нищий Лондон» осенью 1883 года. Вместе с группой туристов она наблюдала за «двумя огромными толпами плохо одетых людей, которые толпились вокруг тележек уличных торговцев», пытаясь урвать немного гниющих овощей и фруктов. Глядя на «мириады пустых, жалких, безжизненных и натруженных рук, белеющих в неверном уличном свете и тянущихся за едой, уже непригодной для употребления», она заметила мужчину, который, поймав кочан капусты, за которую торговался, «тут же сел на бордюр, разорвал ее зубами и поспешно съел, немытую и сырую»[540]. Это была сцена прямиком из произведений Диккенса. Расстроенная этим тревожным знакомством с нищетой и своей неспособностью что-либо с этим поделать, она вспоминает: «Мне не было утешения, и болезненное впечатление усиливалось тем, что в тот самый момент, когда я смотрела на улицу Восточного Лондона с вершины омнибуса, ко мне пришло резкое и болезненное воспоминание о “Видении внезапной смерти” (The Vision of Sudden Death), которое предстало перед [Томасом] Де Квинси одним летним вечером, когда он ехал по сельской Англии на крыше почтовой кареты». Аддамс кратко излагает попытки писателя предупредить двух поглощенных друг другом влюбленных в приближающемся экипаже о том, что их вот-вот раздавит насмерть карета, в которой он едет.
«Де Квинси пытается предупредить их криком, но обнаруживает, что не может издать ни звука, потому что его разум безнадежно запутался, силясь вспомнить точные строки из “Илиады”, описывающие крик, которым Ахилл встревожил всех троянских воинов. Только после того, как память откликается, воля Де Квинси освобождается от паралича, и он едет дальше сквозь полную ароматов тьму, все еще ощущая ужас от беды, которой смог избежать. Еще он несет с собой осознание того, что посвятил классическому образованию столько лет, что, когда внезапно потребовалось быстро решить вопрос жизни и смерти, он смог действовать только в литературных рамках».
Версия Аддамс на самом деле представляет собой неверное толкование. Де Квинси, автор «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум» (Confessions of an English Opium-Eater, 1822) и большой фантазер, чье сознание в тот момент было затуманено лауданумом, выводит совсем другую мораль: «Странно, и для простого слушателя этой истории может показаться смешным, что мне понадобилась фраза из “Илиады”, чтобы подтолкнуть меня к единственному оставшемуся пути. И все же так оно и было. Внезапно я вспомнил крик Ахилла и эффект, который он произвел». Сознательно не пытаясь вспомнить отрывок из Гомера, Де Квинси смог действовать только тогда, когда литературный образ пришел к нему сам собой. Его предупреждение оказалось успешным благодаря героическим усилиям приближающегося кучера. Его больше занимают не недостатки классического образования, а то, как близок он оказался к провалу. И все же в более широком смысле Аддамс уловила мысль автора. «Видение внезапной смерти» – это серьезное размышление об ужасе от того, как человек не проходит главную проверку на моральную ответственность, когда она оказывается у него в руках, особенно если он не справился с поставленной задачей. Де Квинси заметил, что во снах каждому «предлагают приманку, обращаясь к слабым местам его собственной воли. Снова появляется ловушка, искушая его роскошью разрушения. Снова, как в первозданном Раю, человек совершает грехопадение по собственному выбору»[541].
То, что для Де Квинси было поводом для философских размышлений о человеческой слабости, пробудило в Аддамс критическое отношение не только к себе, но и к неуместным ценностям ее класса и интеллектуалов в целом. Его предупреждающий крик стал для нее тревожным звонком.
«Вот что мы все делали – отягощали свой разум литературой, которая только затуманивала по-настоящему важную ситуацию, разворачивающуюся перед нашими глазами. Мне показалось таким нелепым, что при первом взгляде на ужасы Восточного Лондона я вспомнила литературное описание Де Квинси литературной цитаты, которая когда-то парализовала его. Из-за моего отвращения все это представлялось мне
