Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Интересно, считал ли Джон Аддамс свои уроки республиканской гражданской ответственности странными для девочки, которой суждено было стать домохозяйкой. Его младшая дочь, которая цитировала «Аврору Ли» (Aurora Leigh) Элизабет Барретт Браунинг в связи с историей Мадзини, кажется, испытывала некоторые сомнения в правильности такого поведения, хотя и много позже: «В мужской камзол меня он завернул, / Не думая о том, подходит мне иль нет»[559]. Учитывая, что Аддамс боготворила отца, этот отрывок можно рассматривать только как упрек, пусть и мягкий. Попытки отца направлять дочь и попытки дочери «понять жизнь так, как понимал ее он» иногда приводили к тому, что «камзол не подходил». Все предложенные образцы для подражания не только были мужчинами – это были героические фигуры титанического масштаба. Очаровавшись их решимостью и четкими целями, Аддамс превозносила лидеров такого типа в колледже. Но в конечном счете такие образцы для подражания не годились. Они не подходили женщине, у которой из родителей остался только отец, чей образ она идеализировала, с традиционными гендерными ожиданиями: бывший мельник требовал, чтобы каждая дочь испекла ему на двенадцатый день рождения вкусную буханку пшеничного хлеба. Не подходили они и женщине, которая, как и другие выпускницы колледжей в первые годы женского образования, изо всех сил пыталась оторваться от исключительно семейных уз, чтобы найти свою роль в обществе.
Однако другие источники указывают на большее разнообразие культурного влияния, чем ее автобиография. Вся семья Аддамс поддерживала ее в стремлении стать образованной девушкой, и в возрасте десяти лет она вступила в Littery Society[560]. Два года спустя она отправила Джону Гринлифу Уиттьеру то, что поэт счел «щедрой оценкой» его творчества. Он заверил ее в подлинности истории Барбары Фритчи – пожилой героини одноименного стихотворения (Barbara Frietchie), которая нарочно подняла флаг Союза, пока мимо маршировали войска Конфедерации[561]. Появление мачехи за несколько лет до этого вывело на новый уровень культурные устремления в ранее довольно спартанском доме Аддамсов. Анна Холдеман Аддамс была страстной читательницей и опытной музыкантшей, она пела, аккомпанируя себе на гитаре, и вслух читала Джейн и своему сыну Джорджу Холдеману произведения Шекспира, когда они были подростками, «изображая каждого персонажа»[562].
Дневник, который Аддамс вела в течение шести месяцев в возрасте 14 лет, свидетельствует о поглощенности литературной деятельностью, типичной для ее возраста и пола. В подростковом возрасте она читала много романов: «Посмертные записки Пиквикского клуба» (The Posthumous Papers of the Pickwick Club) Диккенса, которые она прочла вместе с Джорджем и которые поначалу ее разочаровали, «Лавку древностей» (The Old Curiosity Shop), которая ей «очень понравилась <…> я думаю, что Нелл просто идеальна», а также «Распахнутые врата» (The Gates Ajar) Элизабет Фелпс («в самой истории нет ничего особенного, но много чего есть в книге»). Она также заучивала стихи наизусть, в том числе «Дня нет уж…» (The Day Is Done) Лонгфелло, которое она считала «совершенно прекрасным», и сама писала стихи[563].
Раз Джон Аддамс, которого дочь изображала человеком такой честности, что ему никогда даже не предлагали взяток, платил ей за чтение о героических исторических фигурах, наверное, на то были причины[564]. Хотя Джейн Аддамс позже заявляла о «неподдельном интересе» к истории, в 15 лет она признавалась подруге, что имеет склонность «перегибать палку», читая своего любимого Диккенса, но все еще «не дошла до того уровня тонкости понимания», чтобы ей понравилась история: «Теперь у меня договор с папой, что сначала я должна посвятить определенное время историческим книгам, а остаток дня могу читать “обычные” книги, которые слегка поинтереснее»[565]. На следующий год она признавалась: «Ты говорила о чтении Скотта. Я никогда не “наслаждалась его великим гением в полной мере”. Полагаю, конечно же, мне еще понравится, но, как правило (страшно говорить), “поучительные романы” для меня скучны»[566]. Очевидно, ценить чтение и образцы поведения, которые ей предлагал отец, было сложнее, чем Аддамс позже рассказывала в «20 годах в Халл-хаусе».
Джейн Аддамс предстает перед нами как интеллектуалка в Рокфордской женской семинарии, которую она посещала с 1877 по 1881 год. Позже она подчеркивала недостатки своего образования, неприязнь к религиозности директрисы Анны П. Силл и сопротивление попыткам завербовать ее в качестве миссионера[567]. Однако она процветала там и оставила впечатляющий след. В качестве блестящей ученицы и участницы дебатов она занимала должности во многих организациях (хоть и не в миссионерских обществах), включая «Кастальский клуб» (литературное общество), была президентом класса, а на последнем курсе – главным редактором журнала Rockford Seminary Magazine и лучшей выпускницей. Несмотря на последующую критику, в свои 20 лет она достаточно высоко ценила Рокфорд, чтобы внести тысячу долларов на покупку научных книг и войти в число попечителей.
Основанная в 1849 году пресвитерианскими и конгрегационалистскими священниками с целью обучения молодых девушек семинария Рокфорда в конце 1870-х годов находилась в процессе превращения в полноценный колледж. Аддамс прошла курс обучения по академической программе, которая включала десять курсов по латыни и греческому языку, пять – по математике и естественным наукам, шесть – по Библии и истории Библии, а также один – по «Доказательствам христианства». Она также посещала курсы литературы (включая Шекспира и американскую литературу, которая в то время еще была в новинку), риторики, древней и современной истории, гражданского управления, ментальной философии и восемь модулей по немецкому языку, а также основополагающий курс для старшекурсниц по моральной философии. В 1882 году, через год после окончания учебы, она получила степень бакалавра – Рокфорд присудил эту степень впервые[568].
Аддамс училась в колледже в переходный период в системе высшего образования, когда традиционный акцент на благочестии уступал место более разнообразным подходам к учебной программе. Ярким признаком перемен было уменьшение роли моральной философии – курса, направленного на укрепление христианских убеждений и принципов, который постепенно исчезал из программы[569]. В интерпретации
