Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Томас ушла из Университета Джонса Хопкинса в октябре 1878 года, заявив, что не получила достаточной помощи. После еще одного унылого года дома она отправилась на учебу в Германию в августе следующего года в сопровождении Мэйми Гвинн. Она провела три года в Лейпцигском университете (Universität Leipzig), изучая филологию, а затем перешла в Цюрихский университет (Universität Zürich), когда стало ясно, что ни один университет Германии не присвоит ей ученую степень. В дополнение к диссертации, где она сравнивала английскую поэму XIV века «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» (Sir Gawayne and the Green Knight) с французскими поэмами предыдущего столетия, она быстро подготовила необходимую работу об английском авторе – ее выбор пал на Суинберна – и триумфально сдала трехчасовой устный экзамен[522].
Несмотря на многообещающее начало, как до, так и после получения ученой степени Томас проявляла двойственное отношение к своей научной деятельности – она называла ее «халтурой», утверждая, что «написать одно стихотворение <…> или хотя бы посвятить свою жизнь сочувствию такому творчеству гораздо благороднее». Рассматривая писательство как акт вдохновенного гения, она считала «профанацией» пытаться писать «хладнокровно»[523]. Ее идеализированные взгляды на литературное творчество показывают, насколько вера в культуру заменила ей отвергнутую религию, а также сохраняющееся влияние романтизма. Все еще надеясь стать писательницей в традициях высокой культуры, в свои 20 с небольшим лет она задумала «лирическую любовную драму» в белых стихах, действие которой происходило, «конечно же, в Венеции». Эта амбициозная литературная форма ассоциировалась с Шелли и Суинберном[524].
Насколько серьезно Томас относилась к этому проекту и к писательству в целом, сказать сложно. Но, стремясь подражать своим героям, она не только выбрала заведомо сложную литературную форму, но и заявила о моральном праве, которое могло навредить женщине ее класса, особенно если она стремилась продвигать права женщин. Она смело утверждала, что ее любовная драма «попробует выразить момент, который никогда раньше не изображался, – опасно близкий к безнравственности, и все же глубоко нравственный»[525]. Даже если отбросить браваду, это заявление противоречило требованиям респектабельности для женщин того времени, и Томас прекрасно об этом знала. Незадолго до этого, когда она попросила родителей отправить статью, которую она написала, в Harper’s, они были против из-за «нескромных» намеков на «обнаженные женские спины, бедра и колени» моделей[526].
На самом деле Томас стремилась и к более реалистичной перспективе: получить должность в колледже Брин-Мор. Она добивалась этого, используя все доступные ей ресурсы, а их было немало: помимо ее собственных достижений, попечителями были ее отец, Фрэнсис Кинг, и брат ее матери. Несмотря на еретические взгляды на религию (о которых она особо не распространялась), когда колледж открылся в 1885 году, совет назначил Томас деканом и профессором литературы (но не президентом, как она весьма смело предложила). Готовясь занять эту должность, она заявила, что это «побочный проект, как и степень доктора философии». Но визиты в женские высшие учебные заведения напомнили ей о «проклятии принадлежности к закрепощенной расе», и ее воодушевила перспектива создания учебного заведения, которое продемонстрировало бы интеллектуальный потенциал женщин[527]. Налицо была возможность осуществить еще одну из своих юношеских целей: доказать, что женщины интеллектуально равны мужчинам.
Будучи профессором, Томас оставалась верной литературным героям своей юности. В двухгодичном курсе по английскому языку и литературе, обязательном для всех студенток Брин-Мора, она стремилась привить девушкам «любовь к самой лучшей литературе»[528]. С этой целью она расточала похвалы не только Шелли, но и прерафаэлитам и Суинберну, даже когда те вышли из моды. И хотя карлейлевское представление о литературе как источнике морального влияния было подорвано эстетизмом, его труд «Герои» оставался обязательным к прочтению в школе Брин-Мор.
Еще до того, как она стала президентом колледжа в 1894 году, Томас была доминирующей интеллектуальной силой в Брин-Мор. Решив сделать колледж образцом высшего женского образования, она внедрила в нем европейские стандарты обучения, что выделяло его среди не только женских колледжей, но и американских высших учебных заведений в целом. Она нанимала преподавателей – мужчин и женщин – с выдающимися научными достижениями (мужчины потом зачастую уходили в крупные университеты) и создала первую программу магистратуры в женском колледже. Будучи элитисткой в интеллектуальных вопросах, она считала, что небольшое число женщин и мужчин, отмеченных творческим гением в каждом поколении, должны объединиться для службы человечеству, – она также была непримиримой защитницей привилегий белых: Брин-Мор не принимал афроамериканок и ограничивал число евреек среди студенток именно по инициативе Томас[529].
Томас зарекомендовала себя как эффективного борца за высшее образование для женщин. В своих речах и статьях она оспаривала негативные оценки интеллектуальных способностей женщин со стороны президента Гарварда Чарльза Уильяма Элиота и других скептиков, убедительно излагая свои идеи о либеральном образовании. Но она так и не стала ни ученой, ни писательницей. Она даже не закончила автобиографию, которую начала после выхода на пенсию в 1922 году, хотя прожила еще 13 лет. Поскольку многие женщины ее поколения написали истории своей жизни, неспособность Томас сделать это примечательна. Характерно, что она приписывала эту неудачу своей любви к чтению: «Чтение оставалось высшим наслаждением моей жизни, и никогда оно так не радовало меня, как сейчас. Даже в 75 лет мне трудно заставить себя написать мемуары, потому что меня так искушает чтение»[530]. Хотя это изображение чтения как искушения звучит более сдержанно, оно напоминает о времени, когда названия книг танцевали у нее перед глазами более полувека назад.
Неужели только удовольствие от чтения помешало Томас завершить свою автобиографию? Она, безусловно, работала над ней, оставив после себя множество черновиков и горы заметок не только о своем детстве и родословной, но и о любимых авторах и автобиографиях современников[531]. Чего она не упомянула, так это что привыкла к хорошей жизни. Имея доступ к состоянию Мэри Гарретт как до, так и после смерти последней, Томас могла позволить себе жить на широкую ногу, включая длительные путешествия в сопровождении свиты и чемоданов, полных книг. В борьбе между удовольствием и дисциплиной победило удовольствие: дни отречения прошли.
Многочисленные списки и незавершенные черновики также наводят на мысль, что ей было трудно найти подход к главной теме: форме и
