Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
В этой драматической истории Томас, похоже, спасло литературное прозрение. Старая «борьба за веру» угасла, и на смену ей пришло видение, которое примиряло практическое христианство со светским гуманизмом Шелли и Годвина и настаивало на общности всех религий. Томас опиралась не только на своих старых героев, но и на Спенсера, чьи взгляды она цитировала, когда писала Гарретт о случившемся: «Всем религиям, как и прочему, принадлежит особое место в великом хоре прогресса»[512]. Но даже когда Томас отбрасывала религиозную веру как «ненужную одежду», она ссылалась на главный постулат протестантизма: чтобы на них снизошла благодать, люди должны изо всех сил бороться («ежедневно умирать»[513]), чтобы жить по Евангелию и победить грех. (Современные либеральные протестанты привносили в это понятие этический оттенок, предлагая верующим «ежедневно умирать, отказываясь от части себя ради других»[514].) Хотя Томас все еще преследовала неопределенность относительно будущего, этот объединяющий момент помог ей двигаться дальше по жизни, применив религиозную концепцию к мирским целям.
Призыв Томас к самопожертвованию ради высшей цели не был мимолетным увлечением. Однако, похоже, она имела в виду скорее личные, а не широкомасштабные гуманитарные цели. Еще до этого переломного момента она изложила Гарретт новую «теорию»: «Подобно тому, как молодой рыцарь отказывался от многого, когда получал посвящение, и как Христос говорил, что жизнь его последователей должна быть “ежедневным умиранием”, так и интеллектуальная жизнь требует множества отречений и распятий. Романы, отдых и мечтания на закате <…> невыразимо приятны, но если мы, девушки, хотим чего-то достичь, придется отказаться от них»[515].
Она и правда отказалась от романов в начале лета, чтобы сосредоточиться на изучении греческого. Это было серьезным испытанием, ведь еще недавно она заявляла: «Кажется, все отошло на второй план по сравнению с моим желанием читать. Оно пришло ко мне, как, я полагаю, к древним провидцам в пустыне приходила одержимость демонами»[516]. Ее решимость длилась меньше месяца. Примерно в то время, когда она читала Спенсера, желание вернуться к романам стало неконтролируемым: «Меня охватила такая тоска по роману <…> Я видела, как передо мной пляшут названия некоторых книг, которые я видела здесь, в библиотеке. Я взяла роман о Паскареле[517] и забыла о своих страданиях до конца дня: роман для меня как глоток Леты, и это такое искушение». На следующий вечер она «непреднамеренно» достала второй роман, который «читала при свете свечи до 12 часов ночи. Я с ужасом вижу, насколько они мне дороги, когда пытаюсь остановиться. Раньше я никогда не пробовала и поэтому не знала. Я потратила на них уйму времени, и все же они – отдых для меня»[518].
Этот необычный отрывок – больше, чем классическое описание чтения как способа уйти от невыносимого смятения, хотя и это тоже. Это история соблазнения, в которой главной героине не хватает силы воли и самостоятельности, она словно под гипнозом. Другие молодые читательницы могли узнать себя в этой сцене, но, скорее всего, они сделали бы это в более юном возрасте. Описывая свое желание читать на языке одержимости и предполагая, что ее одолела внешняя сила, Томас больше похожа на подростка, чем на амбициозную выпускницу университета, которая недавно достигла совершеннолетия. Ее рассказ о сладострастном желании и компульсивном поведении указывает на прорыв подавленных эмоций, на принцип получения удовольствия, который она ассоциировала с юностью и страстью. Бесцельное чтение такого рода – и ее страсть к нему – стало скорее угрозой амбициям, чем стимулом для них, как и другие удовольствия. Осознавая, что запрет лишь усиливает желание его нарушить, в последующие годы она распределяла свои удовольствия более разумно и, даже сосредоточившись на учебе в аспирантуре, иногда позволяла себе «кутежи».
Усилия Томас по контролю за чтением в возрасте чуть старше 20 лет пришлись на сложный период. Но если рассматривать их вместе с последующими комментариями ее и ее друзей, то эта борьба наводит на мысль, что в чтении женщин есть что-то от естественного жизненного цикла, по крайней мере на его наиболее интенсивной стадии. Томас связывала эмоционально насыщенные впечатления от чтения с юностью. В возрасте 23 лет она была удивлена, что драма Роберта Браунинга «Пятно на гербе» (A Blot in the ‘Scutcheon) захватила ее дух так же, как Китс и Шелли в «период Бури и натиска». Она надеялась, что «Вечер пятницы» «возродится», но считала это маловероятным, поскольку участницы начали реализовывать свои интересы: «Гораздо легче встречаться, когда энтузиазм каждого еще не опробован в реальной жизни». Вероятно, чтение – будь то индивидуальное или социальное – имеет наибольшее значение в период затянувшейся юности[519]. Это время мечтаний и планирования, неопробованного энтузиазма. На этом этапе жизни чтение сохраняет интенсивность, которую реже можно встретить у взрослых, поскольку последние, предположительно, заменяют мечты действиями.
Предчувствие Томас, что «Вечер пятницы» больше не соберется, оказалось верным. Однако каждая из участниц нашла способы реализовать хотя бы часть своих стремлений. Все они поддерживали феминистские идеи. За время своей долгой карьеры в колледже Брин-Мор Томас открыла новую главу в истории женского высшего образования в Соединенных Штатах. Мэйми Гвинн, получившая степень доктора философии в Брин-Море и впоследствии преподававшая там, помогла Томас установить строгие интеллектуальные стандарты колледжа. Элизабет Кинг (Элликотт) стала лидером женского клуба и суфражистского движения в Мэриленде. Джулия Роджерс публиковала статьи на культурные темы в Atlantic Monthly[520] и Nation, активно занималась волонтерской деятельностью в Балтиморе, особенно продвигая женское высшее образование, и завещала полмиллиона долларов Колледжу Гаучер (Goucher College). А Мэри Гарретт стала видной суфражисткой и филантропом. Прежде чем рассориться в 1890-х годах, эти женщины оставили после себя два значимых наследия. Они основали школу Брин-Мор в Балтиморе (1885) – престижную подготовительную школу для девочек, которая отправила многих выпускниц в одноименный колледж. Под руководством Томас и Гарретт они также добились зачисления женщин в Медицинскую школу Университета Джонса Хопкинса, которая открылась в 1893 году и
