Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Даже такой решительной женщине, как Томас, было трудно определиться с реалистичным планом действий. Повторяя желание, которое она так уверенно выразила в 14 лет, она все еще могла утверждать: «Единственное, что для меня важно, – это реализовать некоторые из моих мечтаний». Проблема заключалась в том, что в 20 с небольшим лет ее мечты вели в разных – и противоречащих друг другу – направлениях. С одной стороны, ее увлекала жизнь, связанная с культурой, которую открыли ей новые светские друзья. Она «потеряла голову», когда вскоре после своего 21-го дня рождения впервые решительно отошла от квакерских традиций и посетила театральный спектакль. Ее новообретенная любовь к прекрасному и преданность культуре вселили надежду на то, что она сможет осуществить свою «главную мечту» и стать поэтом. Писать, как иногда утверждала она, было единственной стоящей целью. Несмотря на сомнения в своем таланте, она позволила себе надеяться, что сможет создать нечто, имеющее непреходящую ценность[501].
С другой стороны, одержимость культурой противоречила ее желанию освободиться от финансовой зависимости от родителей и стать активной участницей жизни общества. В этом настроении она заявляла: «Учеба <…> и влияние – вот две вещи, которые меня волнуют»[502]. По правде говоря, ни учеба, ни карьера ученой так и не удовлетворили ее романтическую чувствительность, одним из проявлений которой было безграничное восхищение греческим языком – ее «святая святых». Ничто, утверждала она, не сравнится с «чувством страстной красоты, которое охватывает меня, когда упоминается греческая трагедия <…> чувством, которое мною овладевает, когда я начинаю листать ее страницы»[503]. Изучение языка, наоборот, было не только «безжизненным», но и для его освоения ей пришлось бы на долгие годы отказаться от «благороднейшей литературы»[504]. Кроме того, ее аномальное положение в университете Хопкинса становилось все более и более тяжелым.
Пока Томас мучилась вопросами выбора карьеры и профессионального обучения, близости и независимости, духовных сомнений и семейных конфликтов, не говоря о навязчивых сомнениях в правильности расставания с поклонником, ее жизнь вышла из-под контроля. Решительная девушка-подросток, поставившая все на поступление в университет, превратилась в колеблющуюся и страдающую молодую женщину, которая чувствовала, что противоборствующие силы тянут ее в разные стороны. Ее подавленное психическое состояние весной и летом 1878 года зафиксировано на страницах дневника. Когда она прочитала его семь лет спустя, в начале своей карьеры в Брин-Море, то назвала «унизительными записями о всякой ерунде, а не о настоящем призвании, а особенно об эмоциональных потрясениях»[505].
Ситуация дошла до критической точки весной и летом 1878 года, которые она в основном провела в загородном доме своей набожной бабушки по материнской линии. Пока она была лишена общения со сверстниками, Томас еще больше, чем обычно, сосредоточилась на книгах во всем их многообразии: греческий и немецкий языки для изучения, «серьезные» книги для понимания вопросов веры, романы, которых она жаждала, то отказывая себе в них, то наслаждаясь ими. Ее противоречивые желания нашли отражение в том, что она читала.
Томас обратилась к тогдашним интеллектуалам, чтобы успокоить растущие сомнения в догматах христианства. Ее движение в сторону атеизма – которому она все еще сопротивлялась – отравляло отношения с родителями, и она тосковала по уверенности, которой не достигла, несмотря на годы чтения. Помогла книга Мэтью Арнольда «Литература и догма» (Literature and Dogma, 1873), которую она прочитала в конце мая, поскольку в ней было выражено то, к чему она «шла последние пять лет». Арнольд отстаивал основные положения христианства, отрицая «дополнительные верования» в сверхъестественное, такие как воскресение и непорочное зачатие, для которых не существовало научных доказательств. Томас соглашалась с тем, что Иисус «жаждал праведности и достиг ее в большей мере, чем любой другой человек». Но «Его неправильно поняли. Его ученики сделали его, заставили его быть Богом». Перечитывая книгу в третий раз, она заметила: «Впервые я чувствую возможность выйти за грань веры в божественность [Христа]». Хотя ее успокаивала мысль о том, что этот вывод не должен привести к атеизму, она опасалась, что он будет способствовать развитию релятивизма. Лучшее, на что можно было надеяться, – это вывод, сделанный ранее в кружке «Вечер пятницы»: без веры в традиционное христианство моральные суждения должны основываться на разуме, – утверждение, которое позже вызвало замечание, что «тут Годвин может вселить надежду». А Томас нуждалась в надежде, поскольку, хотя Арнольд был первым писателем, который «успокоил мутные воды», в конце концов он принес «спокойствие отчаяния, а не мир Божий, который превыше всякого ума»[506][507].
Как и многие другие мужчины и женщины ее поколения, Томас обращалась к науке за окончательными ответами – как в вопросах религии, так и в других. Ее вера в науку была настолько велика, что она могла воскликнуть: «Что все это значит – это несчастье? Я почитаю Спенсера и попытаюсь выяснить». В своем грандиозном эволюционном синтезе истории человечества «Принципы социологии» (The Principles of Sociology) Герберт Спенсер на основе множества антропологических и социологических данных продемонстрировал примитивное происхождение современных обычаев и идей, в том числе веры в бога и бессмертие. Томас прочитала первый том, «едва не задохнувшись от гнева», и хотела застрелить автора, который «с самым презрительным сарказмом уничтожает как Иегову евреев, так и славных древнегреческих богов, которые были для меня вдохновением и радостью». Но, не найдя «изъяна в его логике», она почувствовала себя вынужденной принять его анализ: «Неразумно думать, что идеи о бессмертии и боге возникли из чего-то другого, кроме сна и сновидений <…> если можно показать, что сейчас они возникают у дикарей именно таким образом»[508]. Но даже Спенсер не развеял ее эмоционального расстройства. Позже, летом, прочитав вместе с Мэйми Гвинн «Гимн человеку» (Hymn of Man) Суинберна, Томас заметила: «Это песнь торжества по поводу исчезновения [христианской] религии. Для Мэйми это был эликсир, для меня – яд; хотя я не могла не поддаться сбивающей с толку красоте, которая увлекла меня»[509].
Жизнь Томас как без прежних убеждений, так и без замены для них казалась «ужасно пустой». К концу лета она испытала кратковременный порыв покончить с собой, перевернув прогулочную лодку.
«…нет бога, которому можно было бы молиться, нет святилища Аполлона, к которому можно было бы пойти. <…> Вдруг, столь же внезапно, как одержимость, на меня нахлынуло искушение перевернуть эту лодку. <…> Я была так близка к тому, чтобы это сделать, что с содроганием вспоминаю об этом. “И мне предстала тень твоя”
