Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
От этой незавидной судьбы и спасла его любовь к Мане. Но эта любовь не спасла их обоих от бедности. Испытания, от которого избавлены Данте и Беатриче. Но Чуевых/Тютчевых бедность придавила тяжким гнетом, и в этом виноват сам Федор Федорович. Он отдал в долг весь свой капитал в 9000 рублей старому приятелю, а тот обманул и разорил его: «Негодяй, которому я отдал свой капитал, обанкротился. Не буду рассказывать, как это случилось, скажу только одно, что, имея возможность уплатить мне, он не только не пожелал сделать этого, но еще самым наглым образом издевался надо мною и над правосудием, к защите которого я было прибег. Он так ловко в течение всех этих четырех лет сгруппировал и подтасовал целый ряд мошенничеств и обманов, что к нему нельзя было даже придраться».
В семье рождаются две дочери — в апреле 1884 года Елена, названная отцом в память матери и старшей сестры, а через два года, в июле, — Надежда.
Это — радость и смятение, и новые неотвязные тревоги: как прокормить детей, как заплатить врачу, когда дети болеют, что будет с ними со всеми дальше, удастся ли когда-то выбиться из нищеты?
Старые друзья отца, поэты Я.П. Полонский и А.Н. Майков, устроили Тютчева на должность в Общество взаимного поземельного кредита на жалованье в 33 рубля в месяц. Но этого слишком мало для семьи с двумя маленькими детьми.
Тут-то Федор Федорович и решает заработать недостающие деньги литературным трудом. Как и отец, как и Полонский с Майковым, он писал стихи, вполне в духе времени, о прекрасной и равнодушной имперской столице:
Город мрачный, но сердцу родной,
Как ты мне ненавистен порой!
Как нередко тебя проклинаю,
Обессилен неравной борьбой,
И как страстно, глубоко страдаю, —
Как томлюсь, как душой изнываю,
Мой тюремщик, в разлуке с тобой!..
Тем не менее заработать он пытается не стихами, а устраивается в газету. «Обстановка была самая подходящая. Знакомство с литературными звездами первой и второстепенной величины, масса впечатлений, разнообразное чтение, словом, начав очень и очень скромно, я скоро приобрел работу во многих редакциях. Мое имя все чаще и чаще стало попадаться в числе других литературных имен, и хотя я не смел претендовать на известность, но и совершенно безызвестным назвать себя тоже не мог. Критика довольно благосклонно отнеслась к моим первым попыткам, и многие даже пророчили мне будущее… Я чувствовал, как почва крепнет подо мною. Мало-помалу все мои знакомые и родственники, избегавшие меня, переменили обо мне мнение, и я незаметно для себя очутился в той же среде и том обществе, откуда был выбит несколько лет тому назад. И всем этим я был обязан жене: она, вырвавшая меня из дурного общества моих „приятелей“, искоренившая мои некоторые дурные привычки, помогла мне тем, что я, как говорится, снова встал на ноги».
И вот позади первые трудные годы, позади бессонные ночи с плачущим ребенком на руках. В дом переехали родители жены, они нянчат внуков, и у супругов снова есть время друг для друга.
«Маня мало-помалу начала успокаиваться, раздражение ее улеглось, и жизнь наша постепенно начала входить в прежнюю колею… половина обузы спала с плеч жены. Она спокойно спала по ночам, время от времени начала выезжать со мною в гости, повеселела, нервы ее успокоились, но все же прежнего невозмутимо-мирного настроения нашей жизни не было. Наученный горьким опытом, напуганный надоевшими мне, как зубная боль, сценами, я стал осторожней, начал взвешивать каждое слово; не было уже той простой, дружеской откровенности, когда я, не стесняясь, говорил жене все, что думал и чувствовал, я стал гораздо скрытнее, больше себе на уме. Жена моя, конечно, была настолько чутка, что сразу заметила перемену, происшедшую во мне, и это ее огорчало. В душе она искренно не считала себя виновной в чем-либо, а, напротив, была скорее склонна объяснить мое изменившееся к ней отношение недостатком любви».
И внезапно денежный достаток оказывается испытанием не менее трудным, чем бедность. А виной всему именно подозрения в недостатке любви. И собственный недостаток любви и уважения. Федор Федорович рассуждает: «Я… держался того же взгляда, что женщина, в принципе, развратнее мужчины, так как все ее помыслы с детства устремлены к одному вожделению выйти замуж; и ради этой цели придуманы ею всевозможные соблазны: каре, вырезы, „декольте“, обтянутые формы и т. п. Женщина живет разумно только в детстве; с шестнадцатилетнего возраста она начинает мечтать о женихе, и ее бросает в жар и холод в присутствии мужчины. В этот период ей не до саморазвития, она постоянно находится в состоянии нервного возбуждения. Выйдя замуж, она, в большинстве случаев, или отдается удовольствиям, или — реже — занимается хозяйством. На свою беду, женщина скоро стареет, в 30–35 лет. С этого периода большая часть их начинает жить воспоминаниями, лучшие из
