Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
И тогда Степан, видя, как жизнь Алексея Сергеевича летит под откос, как он страдает из-за измен Дарьи, решается на страшное преступление, чтобы спасти своего барина. Кажется, в этой повести Федор Федорович воплотил свою тоску о родительской, безусловной любви, любви, которая бескорыстна, которая «долготерпит, милосердствует… не завидует… не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». И главное — «никогда не перестает». Современные психологи считают, что если в жизни ребенка был человек, который именно так любил его, то ребенок сможет в будущем преодолеть все невзгоды и жизненные испытания. Если же ребенку не повезло и он никогда не чувствовал такой любви к себе, то он всю жизнь инстинктивно будет ее искать. Потому что только она может защитить от неизбежной жестокости мира.
Первый роман
Но вернемся в 1881 год. Федор Федорович окончил училище, выпущен подпрапорщиком с увольнением в запас армейской кавалерии, переехал в Петербург и устроился секретарем в петербургской газете «Свет». Он уже женат, но в браке он так и не нашел той любви, которой искал всю жизнь. И о крушении своей семьи Федор Федорович расскажет, возможно, в самом лучшем своем романе, который он озаглавил так: «Кто прав?».
Роман Тютчева вышел в 1892 году. А почти на полвека раньше, в 1846 году, опубликован роман А.И. Герцена «Кто виноват?», рассказывавший еще об одной семейной драме, о том, как со временем ослабевает привязанность мужа и жены друг к другу, даже если они женились по любви. О том, что новая любовь делает несчастными всех участников любовного треугольника, если они — благородные люди.
Тютчев не задает вопроса: кто виноват? Его волнует другой вопрос: кто был прав? Кто из супругов невиновен? Есть ли в семейной паре тот, на которого несчастье обрушилось незаслуженно?
Начинается история Федора Федоровича Чуева (эту фамилию легко составить из букв фамилии «Тютчев») — героя романа — с таких слов: «Хотя немного странно начинать свою биографию со дня свадьбы, но предыдущая жизнь моя так мало интересна, что я нахожу лучшим даже и не вспоминать о ней иначе как вскользь, к случаю, в связи с последующим рассказом». А немногими страницами позже он сознается: «…недаром говорят, что будто венчанье — похороны». Подразумевается — «похороны любви». Эта мысль кажется банальной и абсурдной одновременно. Свадьба — апофеоз любви и счастливый конец для романа XVIII века. Помните, как заканчивалась «Капитанская дочка», стилизованная Пушкиным под такой роман: «Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует в Симбирской губернии». Но в конце XIX века сплошь и рядом со свадьбы история только начинается, но чем она закончится?
А пока Чуев рассказывает о первой встрече со своей будущей женой. Тогда они еще были детьми (шести лет от роду). Это приводит на ум встречу Данте и Беатриче, когда ему было девять лет, а ей восемь. Данте описал эту встречу в трактате-комментарии к своим стихам, который назвал «Новая Жизнь»: «Девятый раз после того, как я родился, небо света приближалось к исходной точке в собственном своем круговращении, когда перед моими очами появилась впервые исполненная славы дама, царящая в моих помыслах, которую многие — не зная, как ее зовут, — именовали Беатриче… Так предстала она предо мною почти в начале своего девятого года, я же увидел ее почти в конце моего девятого… В это мгновение — говорю поистине — дух жизни, обитающий в самой сокровенной глубине сердца, затрепетал столь сильно, что ужасающе проявлялся в малейшем биении».
Но Чуев сознается, что ничего не помнит о том, какое впечатление произвела на него шестилетняя Маша, он только передает ее воспоминания: «Жена впоследствии уверяла меня, что отлично помнит нашу первую встречу: произошла она на нашей даче, куда отец ее приезжал по поручению своего принципала[55] к моему отцу, гостившему у нас в то время и имевшему также какие-то счеты с фабрикой, которою управлял Николай Петрович Господинцев (фамилия отца моей жены). Жена описывала мне даже костюмы мои и моей старшей сестры, впоследствии умершей в чахотке на 14-м году. Передавала даже содержание игры, заключавшейся в том, что мы, рассевшись по разным углам садика, ездили друг к другу с визитом, причем роль лошади играл огромный ньюфаундленд, запряженный в легонькую соломенную тележку и которому мы под конец так надоели, что он чуть-чуть не откусил нам носы. При этом жена уверяла меня, что, несмотря на мою шелковую клетчатую рубашечку, золотой пояс и мелкие букольки на голове, я выглядел таким невзрачным, прыщеватым, слюнявым мальчишкой, что ей даже было неприятно играть со мною, она только, боясь отца, скрепя сердце подпускала меня к себе и даже на прощанье расцеловалась со мною.
— Ты был тогда точно идиотик, губы развесил, глазами хлопал, совсем юродивый! — говорила она мне со смехом всякий раз, когда вспоминала эту нашу первую встречу.
Я ничего этого не помню, ни собаки, ни колясочки, ни тогдашней моей подруги игр, ни даже сестры, которая умерла года полтора спустя».
Итак, Данте не запомнил Беатриче, самой же Беатриче Данте категорически не понравился. А еще их разделяют сословные преграды: «В то время мы были очень далеки друг от друга на ступенях общественной лестницы. Она была дочь управляющего фабрикой, мещанина по происхождению, получавшего каких-нибудь тысячу рублей в год, тогда как мой отец, камергер, сенатор, действительный тайный советник, получал одного дохода с своих огромных имений тысяч до тридцати в год… Если бы няне моей, для которой я в то время был „генеральский сынок“, кто-нибудь сказал тогда: „Вот эта девочка — будущая жена твоего балованного воспитанника“, — она бы вознегодовала не на шутку и сочла бы подобную мысль ужасною ересью».
Но мы уже знаем, что именно это и произойдет.
Во второй раз исторические Данте и Беатриче встречаются через девять лет: «Когда миновало столько времени, что исполнилось ровно девять лет после упомянутого явления Благороднейшей, в последний из этих двух дней случилось, что чудотворная госпожа предстала предо мной облаченная в одежды ослепительно белого цвета среди двух дам, старших ее годами. Проходя, она обратила очи в ту сторону, где я пребывал в смущении, и по своей несказанной куртуазности, которая ныне награждена в великом веке, она столь доброжелательно
