Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Но начинается все замечательно. Федор Федорович рассказывает: «Наступил третий год нашего супружества. Год этот был самый веселый, хотя и самый бесшабашный в нашей жизни, но зато все лучшие мои впечатления, все приятные воспоминания приурочены именно к этому году. Материальное положение улучшилось, я получал хорошее жалованье, много зарабатывал литературным трудом, и, к довершению всего, мне случайно удалась одна финансовая операция, принесшая мне несколько сот рублей барыша. Удачей этой операции я был обязан одному своему знакомому, некоему Вильяшевичу, о котором речь впереди. Он посоветовал мне купить акции одного прогоревшего общества, акции, которые ходили в то время чуть ли не на 70 процентов ниже стоимости, но каким-то чудом товарищество, в самую критическую минуту, вдруг ожило, акции быстро пошли в гору и уже через месяц стояли почти в номинальной цене. Конечно, без Вильяшевича мне бы эта операция не удалась, и я ему был за это очень благодарен. Жена моя тем временем совершенно успокоилась, от прежнего дурного настроения духа не осталось и следа, она снова повеселела и неожиданно для меня начала сильно хорошеть. В этом периоде она была так хороша, как никогда больше; в ней внезапно проснулся таившийся доселе под оболочкой скромной Гретхен бедовый бесенок, бесенок, заставивший ее вдруг совершенно изменить свой образ жизни. Молодая натура требовала развлечений, удовольствий, шума и блеска, и так как, благодаря счастливо сложившимся обстоятельствам, все это вдруг явилось к ее услугам, то и немудрено, что она неожиданно развернулась, да так развернулась, что ее бы и не узнали видевшие ее год тому назад. Недаром я шутя назвал ее „Гретхен из гэтер“. Прежде она была просто хорошенькое, шаловливое существо, кокетливое и грациозное, теперь же в ней проявилось нечто новое, особенное, что-то такое, что не только на посторонних, но даже на меня — мужа, после двухлетней совместной жизни, производило впечатление наркоза. Она вдруг точно почувствовала свою силу, и я часто подмечал, как она нарочно дразнила тех, кого почему-либо выбирала мишенью для своего кокетства. Хуже всех доставалось от нее злополучному Вильяшевичу, мучить которого она считала чуть ли не своей священной обязанностью».
Естественно, вскоре Федор начинает ревновать жену к Вильяшевичу. При этом он все острее чувствует охлаждение к ней. А она кокетничает напропалую, пытаясь удержать любовь мужа. Хотя, когда они после театра ужинают в отдельном кабинете ресторана, «я совершенно серьезно переставал видеть в Мане свою жену, ухаживал, волочился за нею и готов был на всякую глупость. Она смеялась, шутила, кокетничала, а я просто терял голову и был влюблен как двадцать пар котов». Но эта «кошачья» любовь недолговечна, ведь Федора с Маней свела не она.
А прежних чувств уже не вернуть, слишком много обид они нанесли друг другу. И Маня вскоре заболевает туберкулезом, этой очень петербургской болезнью, которая подстерегает всех ослабленных и павших духом.
Федор Федорович пишет: «Она сделалась как-то монашески степенна. С этого времени я никогда уже больше не слышал от нее веселого громкого смеха, она улыбаться стала даже редко и постоянно была в каком-то грустно-задумчивом настроении. Хотя в отношении ко мне я не видел с ее стороны никакой враждебности, но и прежней кошачьей ласковости не осталось и следа. Она бросила и свое кокетство, и свои кошачьи ухватки, одеваться стала очень просто, почти безвыходно сидела дома, все свое время посвящая исключительно детям. Она сильно похудела, побледнела, осунулась, пропали совсем задорные огоньки в глазах, и эти когда-то живые, искрящиеся глазки сделались как бы неподвижными, глубоко непроницаемыми, как ночь. Иногда на нее нападало какое-то оцепенение. По целым часам просиживала она тогда на своем любимом диванчике, устремив пристальный взгляд перед собою; в эти минуты лицо ее принимало такое тоскливое выражение, что вчуже жутко становилось. Осенью у нее появился глухой, подозрительный кашель».
Манин «жизненный импульс» гаснет, не в силах преодолеть болезнь и потерю того искреннего, теплого чувства, что когда-то возникло между ней и мужем.
Смерть Беатриче для Данте — страшное горе, но и отрада, так как в его картине мира возлюбленная с самого начала была существом более небесным, чем земным, и со смертью она только вернулась домой, на небеса, где будет ждать его, чтобы сопроводить по райским ступеням.
Больная Маня тоже рассказывает мужу о своих лихорадочных видениях рая. «Если бы я была живописцем, — говорила она задумчиво, — сейчас бы нарисовала рай, каким он был, я так живо представляю его себе. Деревья такие высокие, тенистые, пахучие, темно-зеленые, точно из плюша, свет такой прозрачный, золотисто-розовый, яркий, а между тем глаз не режет, звери между кустов бродят, но не такие, как в зоологическом саду — грязные, дурно пахнущие, злые, — а напротив, чистые такие, спокойные, столько в них благородства и красоты, столько грациозной простоты в движениях»…
А он думает: «Скоро, может быть, ты воочию увидишь свой рай», но даже не смеет мечтать о загробной встрече с ней.
На границе и на войне
Смерть Мани в самом деле стала для Чуева концом всего. Он остался жить со своей виной, впрочем, жизнь его была недолгой.
Не так было с Тютчевым. Еще при жизни жены, в 1888 году, он вступил в ряды пограничной стражи и уехал из Петербурга, надеясь, что перемена климата пойдет больной на пользу. Но жена умерла, а Федор Федорович остался на военной службе. Сначала он отправлен в Ченстоховскую бригаду, квартировавшую на границе с Пруссией, потом перевелся в Бессарабию, оттуда — в Закавказье, в Западную Грузию, на границу с Турцией и Ираном. В 1900 году он возвращается в Петербург, где в чине ротмистра служит в штабе Отдельного корпуса Пограничной стражи.
Вдохновляясь впечатлениями, полученными во время службы на Кавказе, Федор Тютчев пишет приключенческий роман «Беглец» (1902), действие которого происходит на границе России и Персии. А затем трилогию «На скалах и в долинах Дагестана» (1903) — «из времен борьбы с Шамилем за владычество на Кавказе».
Кавказская война 1817–1864 годов оценивалась современниками как серьезный вызов Российской империи. Россия во время своей экспансии нигде более не встречала такого яростного и упорного сопротивления. В начале XX века это уже станет историей, которая продолжает тревожить память, заставляет возвращаться к неоконченным спорам о
