Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

она «без разбора преклонялась, отождествляя их всех с доктором [Джозефом] Пристли, который был другом Бенджамина Франклина и <…> героем нашей семьи». Затем она перешла к произведениям сэра Вальтера Скотта в «девяти больших томах плохого издания <…> которые сопровождали меня на протяжении того года, в который мне исполнилось 12 лет». Что касается других романистов – «Диккенса и Теккерея, а также мисс Олкотт и Хорейшо Элджера», – она полагалась на Библиотеку Конгресса (The Library of Congress), к которой могла обратиться, когда Конгресс заседал. «Дома поэзии было немного, кроме Шекспира, Мильтона, Байрона, Голдсмита и нескольких антологий, дорогих моей памяти. Зато были длинные полки с исторической литературой. Полные собрания сочинений президента Мэдисона, речи Дэниела Уэбстера и труды Бэнкрофта, Прескотта и Фрэнсиса Паркмена, должно быть, весили сотни фунтов». Эссе Эмерсона, проповеди Чаннинга, труды Берка, Карлейля, Годвина и Герберта Спенсера, как она заметила, «к счастью для меня <…> стояли ближе к полу, и мне было почти 15 лет, когда я добралась до них». Позже она попробовала прочесть «высокий том в сдержанном переплете» с пьесами эпохи Реставрации[219], который оказался «безнадежно вне» ее понимания, и она отказалась от этой затеи.

Келли описывает свои встречи с увесистыми и серьезными собраниями сочинений в библиотеке отца как «огромный, неудобоваримый интеллектуальный обед», который не принес ни радости, ни просветления. За исключением ее упоминаний о поэтических антологиях, «дорогих ее памяти», тон повествования холодный и далекий от рассказов многих читательниц, которые находили в книгах удовольствие и свободу. При отсутствии свидетельств современников можно строить лишь предположения об откликах Келли во время этих ранних интеллектуальных вылазок. Библиотека Уильяма Дарры Келли, где была обильно представлена политическая экономия и история США, а романов и поэзии почти не было, была наполнена мужским духом. Возможно, гендерная специфика его коллекции ослабила энтузиазм дочери.

В рассказе Келли о юношеском безрассудстве есть более глубокий моральный смысл: это критика унаследованных культурных привилегий, которая согласуется с ее приверженностью социализму и трудовым реформам во взрослом возрасте. Контраст между ее благополучным детством и искалеченными несовершеннолетними рабочими «с кривыми ногами и косолапыми ступнями», изображенными в «ужасной книжонке», по которой отец учил ее читать, подчеркивает основную идею. Но, несмотря на ее самоотречение, стремление Келли к знаниям было созвучно амбициям, которые привели ее в колледж. Поступление в Корнеллский университет в качестве одной из первых студенток было для нее «едва ли не сакраментальным опытом». Из-за почти полного отсутствия формального образования ей пришлось аврально готовиться к поступлению, но поскольку она признавала наличие у себя «превосходной вербальной памяти», вполне вероятно, что некоторые остатки ее одиноких путешествий по библиотеке отца сохранились у нее в голове[220]. Ее дальнейшая карьера, включая интерес к политической и экономической теории, – она перевела с немецкого «Положение рабочего класса в Англии» (Die Lage der arbeitenden Klasse in England) Фридриха Энгельса в 1844 году, – подтверждает, что то, что она читала в детстве, могло быть менее бесполезным, если и не более приятным, чем она дает понять.

С точки зрения XXI века, когда девочек часто побуждают совершенствовать свое тело, а не ум, начинание Келли поражает. Даже в то время оно было необычным по своему масштабу, явно одиночному характеру и степени доступности книг. Но в эпоху, когда школа не посещалась регулярно, а само образование часто приравнивалось к наличию доступа к хорошей библиотеке, девочки нередко ставили перед собой амбициозные интеллектуальные задачи и считали себя вправе это делать. Если принцип Келли основывался на пространственном расположении книг, то ее будущая коллега из Халл-хауса Джейн Аддамс разработала свой, опираясь на «фантастическое представление о хронологическом порядке и ранних легендарных формах»[221]. Аддамс тоже считала, что ее прежний пыл был неуместен. Эта точка зрения, как и у Келли, соответствовала их политическим взглядам во взрослом возрасте. Обе женщины взяли на себя все бремя ответственности за свои выдающиеся начинания, но, будучи детьми, они, несомненно, осознавали культурную ценность книжных полок своих отцов. Стремление к культуре начиналось дома. В некоторых семьях это было важной частью социализации ребенка.

Помимо того, что чтение считалось культурным достоянием, молодые женщины часто воспринимали его как непреодолимое искушение. Освободившись от многих домашних обязанностей – но не от семейных забот, – девушки, выросшие в эпоху Позолоченного века, имели больше времени для чтения, чем представительницы более ранних поколений. Но страстное, даже навязчивое чтение, характерное для подросткового возраста, объяснялось не только наличием свободного времени. Выходило оно за рамки и добросовестного стремления к культуре, которое практиковала Флоренс Келли. Чтение было одной из немногих сфер для получения удовольствия женщинами, которые общество одобряло, и в то же время источником желаний и системой социальных отношений, которые могли иметь решающее значение для формирования женской субъектности. У некоторых книги вызывали настолько сильные чувства, что они тревожили родителей и даже самих юных читательниц. То же самое касалось их литературных предпочтений.

Дневник, который Элис Стоун Блэкуэлл вела в возрасте от 14 до 16 лет, раскрывает кое-что о характере и интенсивности чтения девочек-подростков. В нем также содержатся указания на динамичные аспекты чтения как на индивидуальном, так и на семейном уровне. Блэкуэлл была единственным ребенком известных аболиционистов и феминистов Люси Стоун и Генри Блэкуэлла. Ее происхождение сделало ее частью крайне редкой субкультуры, которую чаще можно было встретить в Бостоне, нежели где-либо еще. Элис росла в пригороде Дорчестера и брала книги во время поездок в Бостонскую публичную библиотеку (The Boston Public Library) и Бостонский атенеум (The Boston Athenaeum) раз в неделю или пару раз в месяц. У нее также был доступ к периодическим изданиям, приходящим в редакцию Woman’s Journal, который редактировали ее родители. За 27 месяцев ведения дневника она упомянула 130 книг, журналов и газет, а также множество стихотворений и прокомментировала многие из них[222].

Будучи ненасытной читательницей, в раннем подростковом возрасте Элис тяготела ко всем видам художественной литературы. Она прочла почти все романы Генри Кингсли – второстепенного автора нереалистичных любовных историй. В числе ее любимых авторов были и Джордж Макдональд, автор довольно мрачных романов на религиозные темы, а также фантастических произведений, за которые его до сих пор помнят, и Маргарет Олифант, создательница бытовых романов о жизни английской провинции, которые Блэкуэлл находила «приятными». В 14 лет она питала склонность к драматическому и мелодраматическому, и самые резкие ее комментарии касались произведений, которые были нейтральными с гендерной точки зрения или обычно считались книгами для мальчиков. Редкое замечание о книге для девочек – «Настоящие люди» (Real Folks, 1872) миссис Уитни – показывает, что она считала ее реалистичной: «Ее персонажи и правда настоящие; я видела подобных, да я и