Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Сатирой грозной осмеять,
И мучить бледного Шишкова
Священным Феба языком,
И лоб угрюмый Шаховского
Клеймить единственным стихом!
О вы! которые умели
Любить, обедать и писать,
Скажите искренно, ужели
Вы не умеете прощать!»
Разумеется, он был прощен, в феврале 1819 года дядя откровенно писал: «Я восхищаюсь дарованиями моего племянника» — и сетовал, что племянник неразборчив в знакомствах.
* * *
Шли годы, популярность Александра Сергеевича Пушкина только росла. А популярность Василия Львовича, и без того неяркая, клонилась к закату.
Юрий Лотман пишет: «В годы ссылки в Михайловском Пушкин становится признанным первым русским поэтом. Обязательные эпитеты Пушкин-лицейский, Пушкин-племянник, Пушкин-младший (для того чтобы отличить от дяди — поэта Василия Львовича Пушкина) при упоминаниях его имени в переписке современников исчезают. Он делается просто Пушкин, и уже при имени В.Л. Пушкина прибавляется поясняющее „дядя“. Выход в свет в марте 1824 г. „Бахчисарайского фонтана” с предисловием Вяземского, в феврале 1825 г. — первой главы „Евгения Онегина” и в конце того же года — „Стихотворений Александра Пушкина“, журнальная полемика вокруг этих изданий, распространение (главным образом, через брата Льва, против воли самого поэта) его еще не напечатанных произведений ставят его на место, значительно возвышающееся над другими русскими поэтами. Дельвиг в письме от 28 сентября 1824 г., именуя друга „великий Пушкин“, пишет: „Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты” (XIII, ПО), а Жуковский в ноябре того же года выразился еще определеннее: „Ты рожден быть великим поэтом. По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе” (XIII, 120)».
Конечно, ему никогда и в голову бы не пришло, даже в минуты высочайшей славы «Опасного соседа», когда тот расходился в списках по всей Москве и по столице, предложить это место Василию Львовичу. Масштабы были несопоставимы. И добрейший Василий Львович прекрасно это понимал. Жалел ли он, что не получил в дар от Аполлона и муз такого гения, какой достался племяннику? Если и жалел, то ни разу не сказал и не написал об этом.
Но, скорее всего, ему это даже в голову никогда не приходило. Его дар был вполне ему по росту. Благодаря ему он мог радовать и развлекать своих друзей и чувствовать себя счастливым от того, что они веселы. Редкостное добродушие, которого так мало музы уделили его племяннику, спасло Пушкина-дядю от тяжелых мук Сальери.
Молодой поэт А.А. Кононов, видевший Василия Львовича за год до его смерти, тоже сравнивал его с племянником: «Старик, чуть движущийся от подагры, его мучившей, небольшой ростом, с открытой физиономией, с седыми, немногими остававшимися еще на голове волосами, очень веселый балагур — вот что видел я в нем при первом свидании.
При дальнейшем знакомстве я нашел в нем любезного, доброго, откровенного и почтенного человека; не гения, каким был его племянник, даже не без предрассудков, но человека, каких немного, человека, о котором всегда буду вспоминать с уважением и признательностью».
Василий Львович посвятил племяннику два стихотворения. Первое датируется 1829 годом и, видимо, написано «по следам» литературных споров старого и молодого поэтов:
К А.С. Пушкину
Я назван классиком тобой!
Все, что умно, красноречиво,
Все, что написано с душой,
Мне нравится, меня пленяет.
Твои стихи, поверь, читает
С живым восторгом дядя твой.
Латоны сына ты любимец,
Тебя он вкусом одарил;
Очарователь и счастливец,
Сердца ты наши полонил
Своим талантом превосходным,
Все мысли выражать способным.
«Руслан», «Кавказский пленник» твой,
«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»
Прекрасных полны вдохновений!
Они всегда передо мной,
И не для критики пустой.
Я их твержу для наслажденья.
Тацита нашего творенья
Читает журналист иной,
Чтоб славу очернить хулой.
Зоил достоин сожаленья;
Он позабыл, что не вредна
Граниту бурная волна.
Незадолго до смерти, в июле 1830 года, Василий Львович пишет новое послание племяннику «А.С. Пушкину»:
Племянник и поэт! Позволь, чтоб дядя твой
На старости в стихах поговорил с тобой.
Хоть модный романтизм подчас я осуждаю,
Но истинный талант люблю и уважаю.
Послание твое к вельможе есть пример,
Что не забыт тобой затейливый Вольтер.
Ты остроумие и вкус его имеешь
И нравиться во всем читателю умеешь.
Пусть бесится, ворчит московский Лабомель:
Не оставляй свою прелестную свирель!
Пустые критики достоинств не умалят;
Жуковский, Дмитриев тебя и чтут, и хвалят;
Крылов и Вяземский в числе твоих друзей;
Пиши и утешай их музою своей,
Наказывай глупцов, не говоря ни слова,
Печатай им назло скорее «Годунова».
Творения твои для них тяжелый бич,
Нибуром никогда не будет наш москвич,
И автор повести топорныя работы
Не может, кажется, проситься в Вальтер Скотты.
Довольно и того, что журналист сухой
В журнале чтит себя романтиков главой.
Но полно! Что тебе парнасские пигмеи,
Нелепая их брань, придирки и затеи!
Счастливцу некогда смеяться даже им.
Благодаря судьбу, ты любишь и любим[47].
Венчанный розами ты грации рукою,
Вселенную забыл, к ней прилепясь душою.
Прелестный взор ее тебя животворит
И счастье прочное, и радости сулит.
Блаженствуй, но в часы свободы, вдохновенья
Беседуй с музами, пиши стихотворенья,
Словесность русскую, язык обогащай
И вечно с миртами[48] ты лавры съединяй.
Отправляя эти стихи на одобрение Александру Сергеевичу, перед тем как отдать их в печать, Василий Львович писал: «Шлю тебе мое послание с только что внесенными исправлениями. Скажи мне, дорогой Александр, доволен ли ты им? Я хочу, чтобы это послание было достойно посвящения такому прекрасному поэту, как ты, — назло дуракам и завистникам». Тогда еще ни он, ни Александр и никто не знал, что это будет последнее стихотворение Василия Львовича.
* * *
Еще одно стихотворение, посвященное не племяннику, а… себе, Василий Львович написал в 1815 году, и верно, оно не раз приходило на ум его друзьям, когда его не стало. Здесь он как живой.
Люблю и не люблю
Люблю я многое, конечно,
Люблю с друзьями
