Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

Дурачить Талию, ругаться Мельпомене:

Смеемся мы тайком — они кричат на сцене.

Нет, явною войной искореним врагов!

Я верный ваш собрат и действовать готов;

Их оды жалкие, забавные их драмы,

Похвальные слова, поэмы, эпиграммы,

Конечно, не уйдут от критики моей:

Невежд учить люблю и уважать друзей.

Вероятно, «заигравшиеся» арзамасцы почувствовали справедливость этих упреков. Мир был заключен. Что осталось в душах обиженного и обидчиков, известно только им.

Пушкин и Пушкин

Юный 16-летний лицеист, а после 17-летний чиновник 10-го класса по части иностранных дел Александр Пушкин был чрезвычайно чувствителен и раним, а потому язвителен, желчен и неуживчив. Его остроты не щадили ни друзей, ни врагов. Правда, он и в юные годы, и позже всегда четко отделял одних от других. Прекратить общение с другом потому, что тот придерживался иных взглядов, для него что-то немыслимо, но поссориться и разорвать отношения с единомышленником за то, что он оскорбил друга, — самое естественное дело на свете. Заметим, кстати, что и Василию Львовичу приходилось собирать за своим столом друзей, между которым царили разногласия и взаимные обиды. В таких случаях он обещал в приглашении:

В моем дому все будет ладно.

Откажешь — будет мне прискорбно и досадно!

И действительно, собравшиеся в маленькой столовой дома на Старой Басманной вокруг стола, на котором дымились «супа из жирной курицы», осетрина по-московски, бараньи котлеты или запеченный гусь с яблоками, стояла во льду бутылка шампанского, гости понимали, что, в сущности, их разногласия на стоят того, чтобы огорчать доброго хозяина.

Талант Пушкина стал очевиден очень рано, уже после первой его поэмы «Руслан и Людмила» Василий Андреевич Жуковский, снискавший себе всероссийскую славу именно романтическими балладами, подарил младшему Пушкину портрет с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя».

А как складывались отношения Пушкина-племянника с Пушкиным-дядей, чей талант гораздо скромнее и, скажем прямо, слабее; и оба не могли этого не осознавать?

Ю.М. Лотман, биограф А.С. Пушкина, пишет: «Пушкин легко покинул стены родного дома и ни разу в стихах не упомянул ни матери, ни отца. Упоминания же дяди Василия Львовича скоро стали откровенно ироническими. И при этом он не был лишен родственных чувств: брата и сестру он нежно любил всю жизнь, самоотверженно им помогал, сам находясь в стесненных материальных обстоятельствах, неизменно платил безо всякого ропота немалые долги брата Левушки, которые тот делал по-отцовски беспечно и бессовестно переваливал на Пушкина. Да и к родителям он проявлял больше внимания, чем они к нему. Тем более бросается в глаза, что, когда в дальнейшем Пушкин хотел оглянуться на начало своей жизни, он неизменно вспоминал только Лицей — детство он вычеркнул из своей жизни. Он был человек без детства».

В самом деле, отношения между Александром и его отцом портились с каждым днем. Но дядя всегда поддерживал его и восхищался его творчеством, хотя стихи Пушкина-младшего быстро начали затмевать стихи Пушкина-старшего. П.А. Вяземский писал из Москвы в Петербург К.Н. Батюшкову: «Что скажешь о сыне Сергея Львовича? Чудо и все тут. Его „Воспоминания"[46] вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах. Дай Бог ему здоровия и учения и в нем прок и горе нам. Задавит каналья! Василий Львович, однако же, не поддается и после стихов своего племянника, которые он всегда прочтет со слезами, не забывает никогда прочесть и свои, не чувствуя, что по стихам он племянник перед тем».

Как я уже упоминала ранее, единственное сохранившееся письмо Василия Львовича племяннику датировано 17 апреля 1816 года: «Благодарю тебя, мой милый, что ты обо мне вспомнил. Письмо твое меня утешило и точно сделало с праздником. Желания твои сходны с моими: я истинно желаю, чтобы непокойные стихотворцы оставили нас в покое. Это случиться может только после дождика в четверг. Я хотел было отвечать на твое письмо стихами, но с некоторых пор Муза моя стала очень ленива, и ее тормошить надобно, чтоб вышло что-нибудь путное. Вяземский тебя любит и писать к тебе будет. Николай Михайлович (Карамзин. — Авт.) в начале мая отправляется в Царское Село. Люби его, слушайся и почитай. Советы такого человека послужат к твоему добру и, может быть, к пользе нашей словесности. Мы от тебя многого ожидаем… Что до тебя касается, мне в любви моей тебя уверять не должно. Ты сын Сергея Львовича и брат мне по Аполлону. Этого довольно. Прости, друг сердечный. Будь здоров, благополучен, люби и не забывай меня».

Разумеется, Александр никогда не забывал дядю. Но вспомнил о нем и о письме лишь… спустя восемь месяцев. Вот что он пишет из Царского Села в Москву в канун нового, 1817 года:

«…Тебе, о Нестор Арзамаса,

В боях воспитанный поэт, —

Опасный для певцов сосед

На страшной высоте Парнаса,

Защитник вкуса, грозный Вот!

Тебе, мой дядя, в новый год

Веселья прежнего желанье

И слабый сердца перевод —

В стихах и прозою посланье.

В письме Вашем Вы называли меня братом; но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

Я не совсем еще рассудок потерял

От рифм бахических, шатаясь на Пегасе.

Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад,

Нет, нет — вы мне совсем не брат,

Вы дядя мой и на Парнасе.

Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников?

Да, каюсь я, конечно, перед вами

Совсем не прав пустынник-рифмоплет;

Он в лености сравнится лишь с богами,

Он виноват и прозой и стихами,

Но старое забудьте в новый год.

Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем — обещательные и извинительные; первые — в начале годовой переписки, а последние — при последнем ее издыхании. К тому же приметил я, что и вся она состоит из двух посланий, — это мне кажется непростительным.

Но вы, которые умели

Простыми песнями свирели

Красавиц наших воспевать,

И с гневной музой Ювенала