Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

Пока все это были дружеские шутки, и Василий Львович с удовольствием подыгрывал своим молодым друзьям — ведь он так любил театр и никогда не отказывался от участия в представлениях. Когда ему устроили торжественное посвящение, наполненное цитатами из «Опасного соседа» и других сочинений и завершавшееся славословием: «Ты, победивший все испытания, ты, переплывший бурные пучины Липецких Вод на плоту, построенном из деревянных стихов угрюмого певца, с торжественным флагом, развевающим по воздуху бессмертные слова: „Прямой талант везде защитников найдет“, он сказал с удовлетворением: c'etaient d'aimables altdgories»[42]. «Подите же после того: родятся же люди как будто для того, чтоб трунили над ними», — замечает по этому поводу Вигель.

В ответной речи Василий Львович сказал, что «воскрес, ибо нахожусь посреди вас; я воскрес, ибо навсегда оставляю мертвых умом и чувствами. — И продолжал: — Не мертв ли духом и умом тот, который почитает Омира и Виргилия скотами, который не позволяет переводить Тааса и в публичном, так называемом ученом собрании ругает Горация? Не мертв ли чувствами и тот, который прекрасные баллады почитает творением уродливым, а сам пишет уродливые оды и не понимает того, что ему предстоят не рукоплескания, но свистки и Мидасовы уши».

В виду имелся, конечно, Шишков и его сторонники. На Ширинского-Шаховского и его учителя Шишкова намекали и следующие слова: «К сожалению моему, я исполню сердца любезных Арзамасцев чувствительною горестью. Я возвещу вам кончину юноши, в детстве ума и детстве телесном пребывающего, юноши достойнейшего, питомца великого патриарха Халдеев, утверждающего, что тротуары должны называться „пешниками“[43], а жареный гусь „печениной“; юноши, которому кортик не препятствовал держать в руке перо на бесславие литературы, но во славу досточестной Беседы».

Заканчивалась речь такими словами: «Пусть сычи вечно останутся сычами: мы вечно будем удивляться многоплодным их произведениям, вечно отпевать их, вечно забавляться их трагедиями, плакать и зевать от их комедий, любоваться нежности их сатир и колкостью их мадригалов. Вот чего я желаю, и чего вы, любезнейшие товарищи, должны желать непрестанно для утешения и чести Арзамаса».

Пока все очень мило, но позже арзамасцы расшутились не на шутку. Василий Львович был признанным мастером экспромтов и эпиграмм. Но стоило ему во время поездки с Вяземским и Карамзиным из Петербурга в Москву написать по дороге несколько неудачных экспромтов, как молодые и задорные друзья тут же разжаловали его из арзамасских старост и порешили именовать отныне не «Вот», а «Вотрушка» (Ватрушка). Дорожные вирши Пушкина арзамасцы назвали «бесстыдными» и «свиноподобными», годными для «Беседы…» и Академии, но позорящими весь «Арзамас». И Василий Львович, может быть, в первый раз в жизни обиделся всерьез.

Одна из этих «эпиграмм на случай» дошла до нас благодаря единственному сохранившемуся письму дяди к племяннику от 17 апреля 1816 года. В постскриптуме Василий Львович пишет: «Вот эпиграмма, которую я сделал в Яжелбицах (в Яжелбицах мы нашли почтальона хромого, и Вяземский мне эту задал эпиграмму)».

Шихматов, почтальон! Как не скорбеть о вас?

Признаться надобно, что участь ваша злая;

У одного нога хромая,

А у другого хром Пегас.

Василий Львович пытался оправдаться: «С ума вы сошли, любезные арзамасцы. Предаете проклятию арзамасского старосту и сами не знаете за что. Яжелбицкие стихи не что иное, как шутка и порождение ухабов и зажор. Они совсем недостойны критики вашей, а к вам посланы единственно от того, что ничто от арзамасцев сокрыто быть не должно. Впрочем, я отдаю их совершенно в вашу волю. Вы можете даже отдать их Павлу Ивановичу Кутузову и сотоварищам его. Я к вам не писал по многим причинам: меня грусть одолела. Простите! Всех вас обнимаю и всем желаю счастья, здоровья и терпения.

Староста Вот я Вас!

Вы, милые мои, нимало не учтивы,

Вы проклинаете несчастные стихи,

Смотрите! Несмотря на тяжкие грехи,

Шихматов, Шаховской,

Шишков, Хвостов[44] — все живы.

В нашу Арзамасскую отчину

От Старосты Вот я Васа

Поучительная грамота

За неумением грамоте член Арзамаса Ахилл

5 пальцев приложил».

И отправляет им такое стихотворное послание «К Арзамасам»:

Cujus autem aures veritati clausae,

ut ab amico verum audire nequeant,

hujus salus desperanda est.

Cicero[45]

Я грешен. Видно, мне кибитка не Парнас;

Но строг, несправедлив ученый Арзамас,

И бедные стихи, плод шутки и дороги,

По мненью моему, не стоили тревоги.

Просодии в них нет, нет вкуса — виноват!

Но вы передо мной виновные стократ.

Разбор, поверьте мне, столь едкий, не услуга:

Я слух ваш оскорбил — вы оскорбили друга.

Вы вспомните о том, что первый, может быть,

Осмелился глупцам я правду говорить;

Осмелился сказать хорошими стихами.

Что автор без идей, трудяся над словами,

Останется всегда невеждой и глупцом;

Я злого Гашпара убил одним стихом,

И, гнева не боясь Варягов беспокойных,

В восторге я хвалил писателей достойных,

Неблагодарные! О том забыли вы,

И ныне, не щадя седой моей главы,

Вы издеваетесь бесчинно надо мною;

Довольно и без вас я был гоним судьбою!

В дурных стихах большой не вижу я вины;

Приятели беречь приятеля должны.

Я не обидел вас. В душе моей незлобной,

Лишь к пламенной любви и дружеству способной,

Не приходила мысль над другом мне шутить!

С прискорбием скажу: что прибыли любить?

Здесь острое словцо приязни всей дороже,

И дружество почти на ненависть похоже.

Но, Боже сохрани, чтоб точно думал я,

Что в наши времена не водятся друзья!

Нет, бурных дней моих на пасмурном закате

Я истинно счастлив, имея друга в брате!

Сердцами сходствуем: он точно я другой;

Я горе с ним делю, он радости со мной.

Благодарю судьбу! Чего желать мне боле?

Проказничать, шутить, смеяться в вашей воле.

Вы все любезны мне, хоть я на вас сердит;

Нам быть в согласии сам Аполлон велит.

Прямая наша цель есть польза, просвещенье,

Богатство языка и вкуса очищенье

Но дoлжно ли шутя о пользе рассуждать?

Глупцы не