Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Братья Пушкины слыли в свете острословами. Наибольшую популярность Василию Львовичу принесла его сатирическая поэма «Опасный сосед», действие которой происходит в публичном доме, куда и увлекает рассказчика его «опасный сосед» с говорящей фамилией Буянов.
К слову, у Пушкина-младшего в гости к Лариным на именины Татьяны приезжает в числе прочих главный герой «Опасного соседа»:
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком).
Позже он будет свататься к Татьяне: «Буянов сватался — отказ».
А почему «мой брат двоюродный»? Это еще одна шутка. Если поэму про Буянова написал дядя, то Буянов — его «названый сын», а значит, приходится самому Александру Сергеевичу кузеном. 2 января 1822 года Пушкин писал из Кишинева Вяземскому: «…Скоро ли выйдут его творенья? Все они вместе не стоят Буянова; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не почелся моим сыном — а долго ли до греха». Тогда вышло единственное прижизненное издание стихов Василия Львовича, но «Опасного соседа» там не было — не пропустила цензура. Пушкина-племянника многие считали автором «Опасного соседа», хотя, когда она была написана, Александру Сергеевичу всего было 12 лет.
* * *
И.И. Дмитриев писал П.А. Вяземскому: «Историографа (имеется в виду Н.М. Карамзин. — Авт.) берется защищать один только Василий Львович своим бильбоке, яко Давид своею пращею!!! Все прочие други и приверженцы прижались к своим творениям. Слава и честь безкорыстному, усердному рыцарю!»
Каким же образом Василий Львович защитил Карамзина и карамзинистов в своей поэме? Например, так:
«Ну! — свистнул, — соколы! отдернем с господами».
Пустился дым густой из пламенных ноздрей
По улицам как вихрь несущихся коней.
Кузнецкий мост, и вал, Арбат и Поварская
Дивились двоице, на бег ее взирая.
Позволь, варяго-росс, угрюмый наш певец,
Славянофилов кум, взять слово в образец.
Досель, в невежестве коснея, утопая,
Мы, парой двоицу по-русски называя,
Писали для того, чтоб понимали нас.
Ну, к черту ум и вкус! пишите в добрый час!
Варяго-росс — уже знакомый нам Шахматов, а еще, когда рассказчик с Буяновым добрались до борделя, то увидели там, как
Две гостьи дюжие смеялись, рассуждали
И Стерна Нового как диво величали.
Прямой талант везде защитников найдет!
«Новый Стерн» — это тоже произведение Шахматова, в котором он высмеивал Карамзина, а последние строки поэмы:
Блажен, стократ блажен, кто в тишине живет
И в сонмище людей неистовых нейдет;
Кто, веселясь подчас с подругой молодою,
За нежный поцелуй не награжден бедою;
С кем не встречается опасный мой Сосед;
Кто любит и шутить, но только не во вред;
Кто иногда стихи от скуки сочиняет
И над рецензией славянской засыпает.
«Рецензии славянские» — это произведения Шишкова. Здесь Василий Львович отсылает читателя к своему же посланию «К Д.В. Дашкову», где такие строки:
Я каяться готов.
Я, например, твержу, что скучен Старослов,
Что длинные его сухие поученья —
Морфея дар благий для смертных усыпленья.
И если вздор читать пришла мне череда,
Неужели заснуть над книгою беда?
«Старослов» — это, конечно же, Шишков.
* * *
Но и сам Пушкин-старший часто становился мишенью для шуток. И надо сказать, очень удобной мишенью. «Ты прав, — писал недавно познакомившийся с Василием Львовичем К.Н. Батюшков Н.И. Гнедичу в июле 1811 года, — сатира Пушкина есть произведение изящное, оригинальное, а он сам еще оригинальнее своей сатиры. Вяземский, общий наш приятель, говорит про него, что он так глуп, что собственных стихов своих не понимает. Он глуп и остер, зол и добродушен, весел и тяжел, одним словом: Пушкин есть живая антитеза».
А другой его светский знакомый вспоминал: «Предметами его песнопений бывали обыкновенно юницы, только-только что выходившие из коротеньких платьиц. Небольшого роста, толстенький, беззубый, плешивый и вечно прилизывавший скудные остатки волос фиксатуаром, он был чрезвычайно слезлив и весьма рано обребячился. Влюблялся он в десятилетних девочек и пресмешно ревновал их. Так рассказывали мне предметы его поклонения, ныне солидных лет дамы и девицы»[40].
Язвительный Филипп Филиппович Вигель (арзамасское прозвище «Ивиков журавль») создал еще более карикатурный портрет Василия Львовича: «Сам он был весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косое брюхо, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок a la Charles-Quint[41], а более всего редеющие волосы с не большим в тридцать лет его старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя с удовольствием, но в некотором от него отдалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна».
Он же рассказывает, как арзамасцы шутили над Пушкиным: «…говорил я уже о первой встрече моей с Василием Львовичем Пушкиным, о метромании его, о чрезмерном легковерии: здесь нужно прибавить, в похвалу его сердца, что всегда верил он еще более доброму, чем худому. Знакомые приятели употребляли во зло его доверчивость. Кому-то из нас вздумалось, по случаю вступления его в наше общество, снова подшутить над ним. Эта мысль сделалась общим желанием, и совокупными силами приступлено к составлению странного, смешного и торжественного церемониала принятия его в „Арзамас“. Разумеется, что Жуковский был в этом деле главным изобретателем; и сие самое доказывает, что в этой, можно сказать, семейной шутке не было никакого дурного умысла, ничего слишком обидного для всеми любимого Пушкина… Некогда приятель и почти ровесник Карамзина и Дмитриева, сделался он товарищем людей по меньшей мере пятнадцатью годами его моложе. Надобно им было чем-нибудь отличить его, признать какое-нибудь первенство его перед собою. И в этом деле помог Жуковский, придумав для него звание старосты „Арзамаса“, с коим сопряжены были некоторые преимущества. Из них некоторые были уморительны и остались у меня в памяти; например: место старосты „Вота“, когда он налицо, подле председателя общества, во дни же отсутствия — в сердцах друзей его; он подписывает протокол… с приличною размашкою; голос его в нашем собрании… имеет силу
