Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Н.И. Михайлова, автор биографии Василия Львовича, вышедшей в серии «ЖЗЛ», рассказывает и о знаменитых гусях: «Их пешком гнали из Арзамаса в обе столицы. А чтобы лапы не стирались, обували в маленькие лапти или же обмакивали лапы в деготь, а потом ставили на песок, песчинки прилипали, вот и шли они в дальний путь в сапожках украшать собой рождественское застолье. И арзамасское застолье украшал зажаренный гусь. Пожирание дымящегося гуся стало торжественным ритуалом. Ежели почему-либо гуся за ужином не было, то „желудки их превосходительств были наполнены тоскою по отчизне“».
Но, как правило, ужин, заключавший каждое заседание «Арзамаса», «был освящен присутствием гуся», и собравшиеся принимали «с восхищением своего жареного соотечественника». Провинившийся арзамасец за ужином лишался «своего участка гуся». Вновь принятого в «Арзамас» «президент благословляет… лапкою гуся, нарочно очищенного для сего, и дарит его сею лапкою». Возрожденный арзамасец, «поднявши голову, с гордостью гуся… проходит три раза взад и вперед по горнице, а члены между тем восклицают торжественно: экой гусь!». Арзамасцы называли себя гусями, а почетных членов — почетными гусями. Славу «Арзамаса» умножали такие «почетные гуси», как Н.М. Карамзин, Ю.А. Нелединский-Мелецкий, М.А. Салтыков (будущий тесть А.А. Дельвига, А.С. Пушкин назовет его «почтенным, умнейшим Арзамасцем»), граф И.А. Каподистрия, который в 1816–1822 годах возглавлял Коллегию иностранных дел.
Нет, конечно же, не зря величественный гусь красовался на печати «Арзамаса». И если гуси спасли Рим, то почему бы арзамасским гусям, приходившим в Первопрестольную Москву — Третий Рим, не спасти от литературных староверов русскую литературу?
Об арзамасских гусях будет вспоминать Пушкин в 1820 году, когда напишет друзьям из Кишинева: «…мы, превосходительный Рейн[38] и жалобный сверчок, на лужице города Кишинева, именуемой Быком, сидели и плакали, воспоминая тебя, о Арзамас, ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой речки. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающего берега Мойки и Фонтанки».
Да, арзамасцы знали толк в еде, недаром Жуковский сложил шуточную балладу о том, как арзамасцы собираются:
На береге Карповки (славной реки, где не водятся карпы,
Где, по преданию, Карп-Богатырь кавардак[39] по субботам
Ел, отдыхая от славы).
Карповка — небольшая река, ныне протекающая по Петроградскому району Петербурга, а в XIX веке — за городской чертой. Ее название на самом деле произошло не от карпов, а, скорее всего, от финского слова Korpi — «необитаемый, пустынный лес» или Korppi — «ворон». На ее славных берегах находилась дача одного из арзамасцев — С.С. Уварова. И там их посетило чудесное видение, о котором рассказал в журнале общества его историограф — Жуковский:
С лирой, в венке из лавров и роз, Поэзия-дева
Шла впереди; вкруг нее как крылатые звезды летали
Светлые пчелы, мед свой с цветов чужих и домашних
В дар ей собравшие. Об руку с нею поступью важной
Шла благородная Проза в длинной одежде. Смиренно
Хвост ей несла Грамматика, старая нянька (которой,
Сев в углу на словарь, Академия делала рожи).
«Светлые пчелы» — это, разумеется, писатели-арзамасцы.
Вигель вспоминал: «Арзамасское общество, или просто „Арзамас“, как называли мы его, сперва собирался каждую неделю весьма исправно, по четвергам, у одного из двух женатых членов — Блудова или Уварова. С каждым заседанием становился он веселее: за каждою шуткою следовали новые, на каждое острое слово отвечало другое. С какой целью составилось это общество, теперь бы не поняли. Оно составилось невзначай, с тем, чтобы проводить время приятным образом и про себя смеяться глупостям человеческим. Не совсем еще прошел век, в который молодые люди, как умные дети, от души умели смеяться, но конец его уже близился.
Благодаря неистощимым затеям Жуковского „Арзамас” сделался пародией в одно время и ученых академий, и масонских лож, и тайных политических обществ. Так же, как в первых, каждый член при вступлении обязан был произнесть похвальное слово покойному своему предшественнику; таковых на первый случай не было, и положено брать их напрокат из „Беседы“. Самим основателям общества нечего было вступать в него; все равно каждый из них, в свою очередь, должен был играть роль вступающего, и речь президента всякий раз должна была встречать его похвалами. Как в последних, странные испытания (впрочем, не соблюденные) и клятвенное обещание в верности обществу и сохранении тайн его предшествовали принятию каждого нового арзамасца. Все отвечало одно другому.
Вечер начинался обыкновенно прочтением протокола последнего заседания, составленного секретарем Жуковским, что уже сильно располагало всех к гиларитету [веселости], если позволено так сказать. Он оканчивался вкусным ужином, который также находил место в следующем протоколе. Кому в России не известна слава гусей арзамасских? Эту славу захотел Жуковский присвоить Обществу, именем их родины названному. Он требовал, чтобы за каждым ужином подаваем был жареный гусь, и его изображением хотел украсить герб Общества.
Все шло у нас не на обыкновенный лад. Дабы более отделиться от света, отреклись мы между собою от имен, которые в нем носили, и заимствовали новые названия у баллад Жуковского. Таким образом, наречен я Ивиковым Журавлем, Уварова окрестили Старушкой, Блудова назвали Кассандрой, Жуковского — Светланой, Дашкову дали название Чу, Тургеневу — Эоловой Арфы, а Жихареву — Громобоя…
Пока неуважение света и даже знакомых постигало его [Шаховского], избранный им спокойный и безответный его противник Жуковский все более возвышался в общем мнении. Ему, отставному титулярному советнику, как певцу славы русского воинства, по возвращении своем государь пожаловал богатый бриллиантовый перстень со своим вензелем и четыре тысячи рублей ассигнациями пенсиона. Такую блестящую награду сочла „Беседа“, не знаю почему, для себя обидною; а „Арзамас“, признаться должно, имел слабость видеть в этом свое торжество».
* * *
Кажется, довольно скоро арзамасцы забыли о своей миссии (да и сколько можно насмехаться над водевилем Шаховского) и продолжали свою игру просто для того, чтобы повеселиться. Их собрания вокруг арзамасского гуся, возможно, пародировали масонские, которые были «последним писком моды» в двух
