Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

Ф.Ф. Вигель писал об этом инциденте: «Мы обыкновенно день именин Дашкова и Блудова, 21 сентября, праздновали у сего последнего; Крылов и Гнедич тут также находились за обедом. Афишка в этот день возвещала первое представление 23-го числа новой комедии Шаховского в пяти действиях и в стихах под названием: „Липецкие воды, или Урок кокеткам“. Для любителей литературы и театра известие важное; кто-то предложил заранее взять несколько нумеров кресел рядом, чтобы разделить удовольствие, обещаемое сим представлением; все изъявили согласие, кроме двух оленистов.

Нас сидело шестеро в третьем ряду кресел: Дашков, Тургенев, Блудов, Жуковский, Жихарев и я. Теперь, когда я могу судить без тогдашних предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор победил трудность заставить светскую женщину хорошо говорить по-русски, по верности характеров, в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело перепортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно должен открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостию Блудов и Дашков спешили поднять ее».

Друзья Жуковского и Карамзина решили создать свое литературное общество, которое могло бы выступить против «Беседы». В их число входил и Василий Львович Пушкин. Вслед за ним и Александр, учившийся тогда в Лицее и часто бывавший в доме Карамзина, примкнул к новому обществу. Там было принято давать друг другу прозвища, взятые из баллад Жуковского (а их у того было немало). Василий Львович, избранный старостой, носил гордое — «Вот!» (полностью — «Вот я вас!»), Пушкин-младший — «Сверчок» (в балладе Жуковского «Светлана» есть такая строчка: «Скрипнул жалобно сверчок, вестник полуночи»). Пушкин-старший и Пушкин-младший были очень дружны, племянник-поэт равнялся на дядю-поэта, который в свое время сам отвез его в Лицей. Непоседливый и вспыльчивый лицеист вместе с арзамасцами набросился на врагов Карамзина и Жуковского.

В декабре 1815 года П.А. Вяземский писал А.И. Тургеневу: «Хороши вы, Арзамасцы! Вся Москва наводнена „Липецкими водами“ (автор пьесы князь Александр Александрович Шаховской); одни мы, усердные Арзамасцы, забыты Вами. Как не прислать одного экземпляра! На днях Кокошкин позвал меня на вечер к себе для слушания „Вод“; я повез с собою Василия Пушкина, и

Мы зрели полное собранье

Беседы всей[36]:

Иванов[37], Мерзляков и все московские актеры. Сначала приметно было, что некоторые умы расположены были благосклонно к Шутовскому (А.А. Шаховской. — Авт.): хвалили разговор, свободу, чистоту, плавность слога.

Один Пушкин несколько раз испускал яростные крики, не будучи в силах обуздать порывы ретивого сердца. Я молчал и думал про себя, что версификация не свободная, а растянутая и „много воды“, а потому молчал, дав себе слово не говорить, если нечего будет хвалить.

Действие первое прочтено: хвалят тот же свободный разговор; кто-то спрашивает о ходе первого действия. „Да, — говорят, — кажется, он медлен, но подождем конца“. Читают второе действие.

Кокошкин божится, что разговор самый комический. Я молчу, будто верю; другие и заподлинно верят и вторят ему, но, однако же, лица темнеют, тень скуки крадется по челам. Василий Пушкин бодрится; крики его вырываются чаще из груди, волнуемой яростью; „я молчу и гляжу на свет бледный и унылый“ (цитата из „Светланы“ Жуковского).

Читают третье действие. Читают, читают, несется легкий ропот, и Кокошкин не божится, а зевающий его рот молча клянется за него, что и он скучает; Мерзляков уже выставляет Аристотеля; Иванов начинает выпускать плоские шутки; Василий Пушкин бьется по ляжкам и вскрикивает: „Я торжествуй/.

Я молчу и гляжу на свет бледный и унылый. Читают четвертое действие, читают пятое, кончают, и единый глас, вылетающий из разных грудей, воскликнул: „Пьеса дурна; нет в ней ни одного характера, нет хода, нет плана, нет завязки“.

И в самом деле: можно ли было ожидать от Шутовского подобной плоскости, хотя и возвышен он на чреде плоских. Что за кокетка — курва? Что за Пронский — дурак? Чего хочет Саша? Почему думает он, что Оленька влюблена в него, а что он в сетях графини? Что за Холмский? Что за Ольгин? Что за Угаров-Буянов? О Фиалкине и говорить нечего.

Подлая зависть ничего внушить хорошего не может. Одно лицо сносное: старой княжны. Что за иллюминация? Мне хочется написать на эту пьесу письмо обстоятельное к липецкому жителю, но надобно собраться с силами: я теперь болен и что-то не весел.

Надеюсь, однако же, в скорости исполнить свое желание».

И действительно, в «Российском музеуме» за 1815 год напечатаны «Письмо с Липецких вод» с подписью: «В. — сатира и на пьесу, и на ее автора».

Для борьбы с «Беседой…» арзамасцы выбрали самое действенное оружие — смех. В качестве примера достаточно вспомнить довольно известную эпиграмму Пушкина, написанную им в 1815 году еще в стенах Лицея:

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

С Шишковым и Шаховским вы уже знакомы, а князь Сергей Александрович Ширинский-Шахматов также один из старейших членов «Беседы», автор поэм «Пожарский», на которую написал эпиграмму Жуковский, и «Петр Великий», которую Батюшков, в свою очередь, «наградил» такой эпиграммой:

Какое хочешь имя дай

Твоей поэме полудикой:

Петр длинный, Петр большой,

Но только Петр Великий —

Ее не называй.

А саму «Беседу любителей русского слова» арзамасцы перекрестили в «Беседу губителей русского слова» (и тоже не без участия Пушкина-младшего).

Название же «Арзамас» дано в честь еще одной сатиры Д.Л. Блудова на А.А. Шаховского и А.С. Шишкова, действие которой происходило в арзамасском трактире, и в честь… греха чревоугодия. Точнее — в часть особой