Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Примите нас, мы все родные!
Мы дети матушки-Москвы!
Веселья, счастья дни златые,
Как быстрый вихрь, промчались вы!
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Чад, братий наших кровь дымится,
И стонет с ужасом земля!
А враг коварный веселится
На башнях древнего Кремля!
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Святые храмы осквернились,
Сокровища расхищены!
Жилища в пепел обратились!
Скитаться мы принуждены!
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Давно ли славою блистала?
Своей гордилась красотой?
Как нежна мать, нас всех питала!
Москва, что сделалось с тобой?
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Тебе ль платить позорны дани?
Под игом пришлеца стенать?
Отмсти за нас, бог сильной брани!
Не дай ему торжествовать!
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Погибнет он! Москва восстанет!
Она и в бедствиях славна;
Погибнет он. Бог русских грянет!
Россия будет спасена.
Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
На лето 1813 года Пушкину с семьей удалось перебраться в Болдино, благо оно находилось недалеко от Нижнего Новгорода. Осенью они вернулись в Нижний, откуда Василий Львович писал Вяземскому: «Давно, очень давно, любезнейший мой, я о тебе ничего не знаю… В деревне живучи, я обременен был такими скучными делами, что не имел времени ни к приятелям писать, ни с Музами беседовать. В конце октября месяца я возвратился в Нижний, а в будущем декабре надеюсь в Москве пировать с тобою. Как я тебе обрадуюсь! Много утекло воды с тех пор, как мы с тобой не виделись; много мы потерпели, и потери наши велики, но теперь тужить ни о чем не должно. Полнощный Орел раздавил мерзких коршунов, и французы никогда не дерзнут более вступить в Россию. Военные наши подвиги меня приводят в восхищение, и я надеюсь, что теперь все галломаны должны молчать. Скажи мне, что ты делаешь и с кем ты чаще проводишь время? Бывают ли у тебя литераторы, и не в Москве ли Бард Жуковский? „Певец во стане русских воинов“ есть, по моему мнению, лучшее произведение на российском языке».
* * *
Возможно, самым тяжелым испытанием для завзятого франкомана стало то, что теперь французы стали призираемой нацией.
Денис Давыдов писал в 1815 году, но все еще на волне воодушевления 1812–1813 годов:
За тебя на черта рад,
Наша матушка-Россия!
Пусть французишки гнилые
К нам пожалуют назад!
В 1812 году Василий Львович не без иронии описывал, как москвичи в патриотическом порыве отказывались от французского лафита в пользу кислых щей и как «адмирал Мордвинов заявил, что, пока родина в опасности, он будет обедать не восьмью блюдами, а лишь пятью, отказывается от иностранных вин, а жена и дочери перестают носить туалет и украшения, сделанные не из русских материалов и не русскими руками. Разницу между ценами адмирал обязался вносить в казначейство на расход по защите родины».
Позже племянник воспользуется воспоминаниями дяди для незаконченного романа «Рославлев», повествовавшего о событиях 1812 года: «Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого Моста[32] взяли в обществе решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи»[33].
Как нам уже известно, в 1813 году Василий Львович считал, что «все галломаны должны молчать». Он вернулся в Москву в декабре 1813 года. Весной следующего года, узнав о взятии Парижа, пишет А.И. Тургеневу короткую записку со множеством восклицательных знаков: «Какая радость, любезнейший Александр Иванович! Какая слава для России! Никакие слова не могут изобразить то, что я чувствую в сердце моем. Велик Бог! Велик государь наш, избавитель и восстановитель царств! Москва красуется бедствиями своими, и на нее должны обращаться взоры всей Европы. Поздравляю Вас и обнимаю от всего моего сердца… Ура! Виват Александр и русские!»
Василий Львович пишет целый цикл стихов в честь победы. Среди них есть и подражания русским народным песням, и… куплеты, написанные на французском языке, которые напечатал «Le Concervateur impartial» (1814. № 194). В этих куплетах Василий Львович уверяет парижан, что с ними поступят не так, как они поступили с москвичами, их город не будет сожжен. Наоборот, русские по достоинству оценят парижские музеи, бульвары и Елисейские Поля, попробуют матлот — «матросскую уху», известное парижское лакомство, и выпьют вместе с побежденными шабли во славу изгнания Наполеона и возвращения на трон Людовика. Несколько раньше Василий Львович опубликовал в той же газете и также на французском языке отчет о праздновании победы в Москве, сделав к своему рассказу такую приписку: «Я прибегнул к иностранному языку не потому, что знаю его лучше своего родного, но потому, что я хочу, чтобы Немцы, Французы, Англичане и др. понимали, что Русские нисколько не варвары, что наши сердца полны любовью к нашему Монарху и к нашему Отечеству».
В этом горячем желании, конечно, весь Василий Львович. Сознание того, что он и его соотечественники «не варвары», дорого для него в любых обстоятельствах, но не стоит обольщаться его миролюбием. Когда кто-то сердил Василия Львовича по-настоящему, а особенно когда кто-то нападал на его друзей, он отбрасывал свою незлобивость, становился задирист, как петух. Вскоре мы в
