Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни
Потом маленький священник заговорил. Он просто и деликатно предлагал слушателям на рассмотрение понятия, которые делали современным и ясным для всех то, что сказано в Священном Писании. На этот раз темой проповеди был праздник, на который они собрались.
— Сегодня мы отмечаем праздник «Мадонны с цепью», которую все глубоко чтим. Это всего лишь очень древняя картина, настолько потемневшая от времени, что на ней с трудом можно различить фигуру Пресвятой Девы. Чтобы прибыть к нам, она проделала очень долгий путь и полностью заслуживает всей нашей любви. Но сегодня я хочу говорить с вами не о Мадонне, хотя она — в моем сердце и в ваших сердцах. Я хочу говорить с вами о цепи.
Многие прихожане озадаченно посмотрели друг на друга. К чему клонит этот священник? В процессии, разумеется, понесут Мадонну, а не цепь. Помолчав, дон Пьерино снова взял слово:
— Мы знаем в первую очередь плохие цепи — цепи рабства, цепи тюремные. И духовные цепи — цепи чувств, цепи злобы. Но есть и хорошие цепи — например, та, которая примерно сто лет назад защитила Мадонну с иконы в ящике на ее пути до пляжа Санта-Лючии. Однако самая лучшая цепь, лучшая из всех, которые существуют, — та, что связывает человека с Богом, который создал его по Своему образу и подобию.
Ричарди жадно слушал его слова и против своей воли был очарован ими. Он не был верующим: он считал, что в его положении невозможно верить в Бога. Но он очень завидовал тем, кому дано это преимущество. Вера — утешение для счастливцев, у которых она есть.
— Цепь, которая соединяет Бога с человеком, прочна, она выдерживает разрушительное действие природы и удары непогоды. Эта цепь, которая связывает отца с сыном, не ржавеет от времени. Бог никогда не разорвет эту цепь, он даже укрепил ее, принеся для этого в жертву Своего единственного Сына.
Ричарди увидел, как стоявший впереди него мужчина погладил по голове свою маленькую дочь, а та в ответ поцеловала руку отцу.
— Значит, — продолжал дон Пьерино, — мы можем предположить, что эта цепь, которую не по силам порвать даже самому Богу, не может разорваться никогда. Но, к сожалению, это не так. Способ разорвать эту цепь существует. Существуют ужасные ножницы, которые могут нанести ей непоправимый ущерб.
Священник повернулся, взглядом нашел в толпе Ричарди и пристально посмотрел ему в глаза.
— Эти ножницы — грех. Бог сам дал нам в руки это грозное оружие, чтобы мы сами, по своему выбору, отказались пользоваться им и спасли себя по собственной воле. Грех перерезает цепь. Он отделяет нас от Бога и сбрасывает нас в ад на вечное проклятие.
Глаза дона Пьерино продолжали глядеть в глаза Ричарди, и тот почувствовал в своей душе какое-то новое беспокойство. Сердце комиссара полиции забилось так сильно, словно он терял сознание. Чтобы удержаться на ногах, он прислонился к колонне, рядом с которой стоял. «Что со мной происходит?» — подумал он. Словно сквозь туман долетал до него голос священника, приглушенный тихим шуршанием вееров, которыми непрерывно обмахивались женщины.
— Грех разрывает самое важное кольцо цепи — то кольцо, которое нельзя заменить другим, — говорил дон Пьерино. — Без него нет связи между Богом и человеком: цепь не существует, есть только два бесполезных обрывка. Самое важное кольцо — то, которого нет. Совершая грех, человек вынимает из цепи это кольцо.
Ричарди открыл рот от изумления: перед его глазами, горевшими от лихорадки, перед его затуманенным взглядом и его умом, опустошенным множеством страданий, которые он видел каждый день, возникла истина. Ничего не могло быть проще и очевидней. Все стало ясно. Он понял все.
Пока дон Пьерино сходил с кафедры и возвращался к алтарю, Ричарди, проталкиваясь через толпу, вышел из церкви в удушливый зной, под серое небо и стал глотать воздух — большими долгими глотками. Мир кружился вокруг него с бешеной скоростью. Тупой идиот, вот он кто! Не сумел разглядеть то, что само бросается в глаза.
Прорываясь сквозь плотную толпу, он двигался навстречу потоку людей, которые спешили к набережной, чтобы полюбоваться праздником. Он шел против течения, и никто не обращал на него внимания, казалось, никто даже не видел его. Комиссар вспомнил о Софии Капече, которая была уверена, что стала невидимой благодаря божественному вмешательству ангела смерти.
Может быть, эта обезумевшая женщина была права. Может быть, носители смерти и проклятия действительно невидимы.
Семья Коломбо готовилась к воскресному обеду, но атмосфера в доме была не такой, как всегда. Что-то было не в порядке.
Дело было не в сырости и не в сером свете, который просачивался сквозь открытое окно. Дело было в настроении. Это чувствовали даже дети. Обычно они говорили все сразу, создавая нестройный шум, веселый, но невыносимый, а сегодня молчали и озадаченно переглядывались. И для этого была причина.
Причиной была Энрика.
Обычно она наполняла кухню своей улыбкой и своим молчанием. Ее безмятежное и ласковое трудолюбие вызывало у многих желание побывать в гостях у семьи Коломбо. В каком-то смысле оно было самой сутью этой семьи. Но сегодня ее вид словно предвещал беду: глаза за стеклами очков опухли, волосы растрепались, щеки покраснели.
Было очевидно, что Энрика плакала, закрывшись в своей комнате, из которой не выходила с самого утра. Мать и сестра, встревоженные ее необычным поведением, стучались в ее дверь, но она отвечала им коротко и сухо. В конце концов они растерянно переглянулись, ничего не говоря друг другу, и смирились с тем, что должны готовить обед одни.
А Джулио хмурился и пребывал в плохом настроении. Его дочь явно страдала, и он больше не собирался с этим мириться. И он был уверен, что знает причину этого страдания. Не для того он работал всю жизнь, чтобы теперь ему пришлось приговорить свою Энрику к судьбе, которой она не хочет, думал он. Если понадобится, он будет содержать ее столько лет, сколько она пожелает. И по завещанию оставит ей столько денег, чтобы она смогла достойно жить и после его смерти. Если жена не хочет этого понять, тем хуже для нее.
Как раз в тот момент, когда он положил на стол вилку и приготовился сказать это вслух, его опередила Энрика.
— Мама, — спокойно и тихо сказала она. — Я знаю, что ты желаешь мне добра
