Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни
Один из младших братьев нервно хихикнул, прикрывая рот рукой, за что ему достался сердитый взгляд отца.
— Но я прошу тебя понять, — продолжала Энрика, — что именно потому, что уже взрослая, я в состоянии сама понять, чего я хочу от своей жизни и чего не хочу. Мама, извини меня, но я больше не хочу видеть Себастьяно Фьоре.
Эти слова прозвучали в гробовой тишине. Через окно в комнату долетел далекий рокот грома.
Мария вонзила в дочь испепеляющий взгляд, но девушка выдержала его с обычным для нее спокойствием и решимостью. Тогда мать попыталась пойти на уступки.
— Но почему ты это говоришь? — спросила она примирительным тоном. — Может быть, он обошелся с тобой неуважительно или с ним что-то не в порядке? Или ты думаешь, что заслуживаешь большего? Или тебе не нравится его семья? Или…
Энрика движением руки остановила этот поток вопросов.
— Нет, мама. Ничего этого не было. Все проще: я его не люблю.
— Но со временем ты могла бы привыкнуть. Может быть, постепенно…
— Извини меня, но ты не хочешь понять, — ответила Энрика и глубоко вздохнула.
Вся семья смотрела на нее, никто не дотрагивался до дымящихся макарон на тарелках.
— Я знаю, что никогда не смогу любить его так, как жена должна любить мужа, как ты любишь папу.
Мама приоткрыла от изумления рот и, подождав, спросила:
— Но в чем дело?
— Причина самая простая: я люблю другого, — ответила дочь самым спокойным в мире тоном.
Выложить самым спокойным в мире тоном такую новость! Мария повернулась к Джулио:
— А ты что молчишь? Ты отец и должен думать о ее судьбе. Почему ты ничего не говоришь?
Ее муж выпрямился, пристально взглянул жене в лицо и спокойно ответил:
— Я говорю, что это рагу, должно быть, очень вкусное. Хорошего всем воскресенья и приятного аппетита.
И начал есть.
47
В тишине наступавшего воскресного вечера Ричарди наблюдал за убийцей Адрианы Муссо ди Кампарино.
Комиссар смотрел, как этот человек лениво двигается на жаре, выполняя мелкие работы. Когда далекий гром дал знать, что погода, наконец, скоро переменится, он взглянул на небо, вздохнул и снова начал срезать сухие листья с растений.
У Ричарди больше не кружилась голова. За время пути сюда из Санта-Лючии его ум очистился от всего лишнего, и произошло обычное чудо: с новым ключом для расшифровки все куски мозаики встали на свои места. Каждая ее часть теперь была в гармонии с остальными, и из них, наконец, сложилась картина, которая выглядела правдоподобно со всех точек зрения. Комиссар в каком-то смысле даже простил себя за то, что копал лишь на поверхности и работал невнимательно. Ведь в глубине сознания он продолжал думать об этом преступлении и расследовать его. На самом деле он не прекратил расследование, потому что в действительности никогда не был полностью уверен, что дело обстояло так, как полагали все.
На полпути он уже восстановил в уме всю последовательность событий. Теперь ему нужно было узнать остальное — мотивы преступления, его причину. Начертить карту страстей и чувств, которые кружили около трупа герцогини.
Он подошел к убийце, и тот его увидел. Похоже, он не удивился и не думал о бегстве или о каком-то легкомысленном поступке. Комиссар поздоровался с ним, кивнув, и сел на мраморную скамью. Джузеппе Шарра, привратник особняка Кампарино, снял с головы слишком широкую шляпу и рухнул на скамью рядом с ним.
Какое-то время они сидели молча. Где-то неподалеку щеглы в чьем-то окне пели песню умирающему лету. Прервать молчание следовало комиссару, и он заговорил:
— Когда жена Капече призналась, я поверил ей. Мы все ей поверили, и были правы, потому что она говорила правду. Но кое-что не сочеталось ни с ее рассказом, ни с некоторыми нашими находками. Однако она призналась. Муссо был в другом месте, журналист и новый любовник были бы замечены. А значит, для всех это сделала жена Капече, и на этом конец. Но это не так.
Шарра смотрел перед собой, опустив голову, словно его огромный нос стал слишком тяжелым.
— На теле герцогини были следы — сломанные ребра, поломанные ногти, — продолжал Ричарди. — И подушка — на ее лице лежала подушка. Герцогиня умирала. Она хрипела в агонии, а не храпела, когда жена Капече в нее выстрелила.
Привратник провел рукой по глазам. Его ладонь дрожала. Ричарди, не глядя на него, продолжал говорить холодно и бесстрастно:
— Она умирала потому, что была задушена. Выстрел из пистолета в лоб отвлек нас и не дал понять, что на самом деле судьба герцогини уже была решена. Но тогда кто ее убил?
Он повернулся и посмотрел на Шарру. Тот закрыл глаза ладонью и, казалось, даже не дышал.
— Мы могли это понять. Я мог это понять. У нас в руках были все части картины. Сила убийцы — сила отчаяния. Это была не ярость и не бешенство. Он не колебался и не отступал. Ему было страшно, и он боролся за жизнь. Он боролся и победил, этот убийца. Этторе нанес только одно повреждение — сорвал кольцо своей матери с мертвой руки и оцарапал палец. А выстрел жены Капече был не насилием и не яростью, а только безумием. Она хотела наказать виновную. Адриане нанесли три повреждения, независимые одно от другого. Это сбило меня с пути и заставило ошибиться. Я не понял, что разгадка была простой: три насилия, три виновника.
Шарра медленно качал головой из стороны в сторону, словно баюкая себя. Ричарди продолжал говорить вполголоса:
— Два следа я не понял, два следа не хотел видеть. На ковре был отпечаток половины ботинка. Странный, едва заметный след. Немного сырого перегноя, а дождя нет уже два месяца. Откуда взялась эта грязь?
Шарра отнял руку от глаз и впервые посмотрел комиссару в лицо. Его странные глаза, далеко отстоявшие от носа, были влажными как у молодого оленя. Он промолчал.
— Потом ты мне сказал, что поливал гортензии поздно вечером, хотя сын герцога делал тебе за это замечание. Вода и перегной. След был твой. И был еще один элемент картины, который я, болван, не увидел сразу — цепочка. Замок был закрыт, его открывала герцогиня, когда возвращалась. Но на этот раз она вернулась раньше времени, потому что поссорилась с Капече, и обнаружила, что цепочка открыта, хотя ключи были у нее. Почему открыта? Очень просто: в цепочке не было одного кольца.
Ричарди ясно
