Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

— Во-вторых, я решила, что у нашей дружбы должно быть развитие. Раз ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, скажу тебе ясно: ты мне нравишься, комиссар Ричарди. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь так нравился мужчина, и я намерена сделать наше знакомство более близким.

Комиссару хотелось быть где угодно, только не здесь. Кроме того, он чувствовал, что по меньшей мере за четырьмя соседними столиками люди замолчали, прекратив свой разговор, чтобы слушать его и Ливию. И это было ему неприятно. Однако некоторые вещи нужно говорить, и он скажет их Ливии.

«Он остановился и сел, — думала Энрика на другой стороне улицы. — Кажется, ему неловко, но он сел. Она позвала его, даже встала: сам он ее не заметил. Как можно не заметить такую женщину? А теперь что они говорят друг другу? Она считает на пальцах: во-первых, во-вторых. Что она считает? А теперь что он ей отвечает?» У девушки закружилась голова, и она прислонилась лбом к стеклу витрины.

— Энрика, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил ее отец.

— Да, конечно, — ответила она. Ее глаза были полны слез.

Ей никогда не было лучше, чем сейчас.

— Знаешь, — начал Ричарди. — Я не думаю, что это хорошая идея. В нашем городе нелегко жить, и здешний климат может быть вреден для того, кто к нему не привык. И потом, ты ведь никого здесь не знаешь, верно? Ты будешь должна заводить себе друзей, а для одинокой женщины это непросто. Дом — а где? В каком квартале? Тебе будет нужна помощь, чья-то поддержка. А я не думаю, что подхожу для этой роли. Я даже уверен, что не подхожу. У меня нет времени и нет друзей, так что я, разумеется, не мог бы…

Ливия смехом прервала его рассуждения. Она хотела казаться веселой, но глаза у нее были грустные.

— Каким ты вдруг стал красноречивым! Ты знаешь, что я никогда не слышала, чтобы ты говорил так долго? И это для того, чтобы уговорить меня уйти. Знаешь, мой дорогой, что я на это скажу? Ливия Лукани не привыкла покидать поле боя. Чем больше ты меня убеждаешь, что я должна уехать, тем тверже становится мое решение остаться. Хотя, чтобы освободиться от меня, ты мог бы сказать мне одну вещь. Ответь мне откровенно: у тебя есть женщина?

Время словно остановилось для Ричарди. Четверо мужчин за соседними столиками затаили дыхание и ожидали его ответа с не меньшим волнением, чем сама Ливия. Он два раза открывал и снова закрывал рот. Если ответить «да», это будет ложь, но он выйдет из затруднительного положения, и, может быть, навсегда. Однако этого ли он хочет? Ливия красивая, веселая, страстная. Она нравится ему, и, когда она рядом, он чувствует странное волнение, которое не может быть просто смущением от неловкости. Но совесть не позволяет ему сказать, что его сердце свободно.

— Нет, — произнес он наконец. — У меня нет женщины. Но… я думаю об одной девушке. Она этого не знает, но я думаю о ней.

У Ричарди кружилась голова, когда он шептал в переполненном людьми кафе такое личное признание, говорил о том, что таил в самой глубине души. Его обдало жаром, как при лихорадке. По лицу Ливии словно пробежала тень, в ее глазах отразилась боль. Ричарди чувствовал себя так, словно ударил ее. Но через минуту она встала, уже опять улыбаясь, и сказала:

— Раз так, мой дорогой, я буду бороться. Я полагаю, что еще могу заслужить себе немного счастья и что ты владеешь этим счастьем, но оно где-то спрятано. Я намерена его искать, найти и взять себе. Скажи своей подруге, которая живет в твоем сердце, чтобы она паковала чемоданы и готовилась к переезду. А теперь извини, у меня есть дела: я должна искать себе дом.

Сказав это, Ливия ушла из кафе под взглядами десятков провожавших ее глаз.

45

Воскресенье — праздник, но похоже на войну.

Войска на эту войну созывают колокола, которые объявляют о семичасовой мессе. Их звон звучит так, словно упрекает людей за то, что они не вспомнили в первую очередь о Боге, а, может быть, остаются лежать на своих соломенных тюфяках под окнами, открытыми, чтобы комнату освежил легкий ветерок.

И войска идут на зов. Они спускаются в долины из жалких кварталов бедноты, чтобы занять лучшие места на ступенях церквей или на улицах, где будет гулянье. Пока там еще нет прохожих, но если опоздаешь, можно потерять свое место, а тогда придется искать другой способ добывать себе еду. Это войско нищих окрашено во множество цветов — фиолетовые шрамы, серо-зеленые форменные рубашки ветеранов войны, повязки на пустых глазницах или на глазах, которые прекрасно видят, попугаи в клетках, наученные подавать прохожим счастливые билеты. Это войско издает множество звуков: играют аккордеоны, окарины, мандолины, скрипки, звук которых стал надтреснутым от старости. Кое-кто даже надел помятые черные рубахи, чтобы вызвать жалость у новых властителей.

Вскоре после рассвета начинают стучать молотки рабочих, которые строят временные помосты, на которых будут выступать оркестры и певцы. У подножия этих подмостков карманники будут, как пчелы, кружить между слушателями, просовывая свои легкие и ловкие руки то в карман, то в сумочку. Эти кражи не омрачают счастливых улыбок слушателей — по крайней мере, пока те не вернутся домой.

Воскресенье — война за покупателей для всех бродячих торговцев, которые занимают место закрытых в этот день магазинов. Почерневшие от огня золотистые початки кукурузы, против запаха которых невозможно устоять. Семечки и орехи на тележке, которая сообщает об их прибытии пронзительным визгливым скрипом. Бублики, обсыпанные серебристыми или разноцветными крошками глазури, от которых толстая продавщица отгоняет веером мух. Сочные ломти арбуза, палочки лакрицы, маслянистые блины. И стойки с мороженым, похожие по форме на нос корабля. Над каждым прилавком поднят зонт, оберегающий товар от солнца, а по бокам стоят деревянные фигуры пингвинов. Все стараются занять лучшие места: кто опоздал, тому достанется худшее. Воскресенье — праздник, но похоже на войну.

И, как на любой войне, на этой есть конница. Она рано утром привезла в город кареты, коляски и иные экипажи. Некоторые из них простояли в городе всю ночь; их кучера, спавшие накрыв шляпой лицо, с хлыстом под рукой, теперь проснулись и потягиваются, чувствуя боль в костях от сырости. Солома, которую постелили под лошадей, впитывает мочу и навоз, но не устраняет запах, и он отравляет воздух вокруг них.

Воскресенье — война и для