Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
Я наблюдал тайком за своим помощником Славчо Кыневым. Прищурив глаза, ощетинившись, он сидел неподвижно, глядя в одну точку, с видом мрачного, отрешенного ото всего мира человека, бросающегося на стену. «Ничего! — отметил я про себя. — Пусть помучается, чтобы потом ошибок не делать. И не терзал своих подчиненных».
— Это особенно вас касается, Кынев! — подчеркнул я. — Никакого самоуправства! Сейчас это очень важно.
Он молча кивнул.
Оставшись один, я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Хороший день получился у меня сегодня!» — подумал я. Захотелось сделать что-то необычное, чтобы переполненная заботами душа отдохнула немного. Я открыл ящик, и перед моими глазами, в который раз, промелькнул знакомый листочек: «Петранка Маричкова…» Я услышал ее голос: «А не пригласите ли вы меня на чашечку кофе?» Рука сама набрала номер телефона. «Наверное, уже не застану ее на работе в этот поздний час!» — оправдывался я перед собой.
— Алло! — ее голос раздался в трубке так громко и свежо, будто она только что вернулась с экскурсии.
— Здравствуй… — пробормотал я, теплая волна залила мое тело.
— О, здравствуйте! — воскликнула она. — Как давно я ждала вас…
— Меня? — я смешался и улыбнулся, словно девушка была передо мной. — Так вы… вы поняли, с кем говорите?
— Никакого значения не имеет, кто вы? — сказала она. — Важно, что вы позвонили…
— Вот как! — начал хохотать я, такой разговор меня очень устраивал. — Что новенького у вас?
— Ничего, — вздохнула она. — Весна, как известно, прошла, и лето уже близится к концу. А я почти совсем заплесневела здесь…
— У вас железный характер, все будет в порядке, — попробовал я вдохнуть в нее надежду.
— Так когда будем кофе пить?
— Как раз и я об этом хотел спросить?
— Ну, например, сегодня вечером…
— Нет, сегодня вечером я не могу, — наотрез отказался я. С какой стати я игру вел эту, кто давал мне такое право? — Будьте здоровы! — бросил я в трубку и сразу ее положил.
Поступил я очень глупо, чувствовал себя идиотом, однако в душу мою начал пробиваться свет.
11
Мы с Батей сидели в туалете — единственное место в больнице, где человек спокойно мог выкурить сигарету — и тихо вели разговор. Вдруг дверь нерешительно приоткрылась, и мы поспешили потушить сигареты. К нам как-то неловко приблизился лучший уролог, как мне раньше его представили. Я с нетерпением ждал его возвращения из Парижа: хотел узнать результаты биохимических обследований моего сына.
— Добро пожаловать! — пожал я ему руку. — Какие новости?
Врач не ответил, присел, начал рыться в сумке, вынул какой-то бланк и подал мне.
— Вот, — сказал он. — Но своей жене обязательно другое скажите. Хронический нефрит или пиелонефрит…
— Почему? — я смотрел на него с удивлением. — Я вас не понимаю…
Батя взял бланк из моих рук, всмотрелся в густо написанные строчки и переглянулся с врачом.
— Переведи мне, — глухо сказал я, так как в горле у меня пересохло. — Что там написано?
— Глумеронефрит субакута, — опередил его врач, и так как я продолжал смотреть вопросительно, пояснил. — Плохо… Очень плохо… Самое плохое… субострый нефрит…
— Звучит как-то невиннее, чем острый, — попробовал пошутить я, хотя весь оцепенел.
— Только звучит, — пожал плечами врач, застенчиво опустив глаза. — Вот…
— И никакого выхода нет? — спросил я.
— Какого выхода? — чуть ли не с возмущением посмотрел он на меня, но его взгляд встретил глаза Бати, и врач, опустив голову, промямлил. — Только себя обманываем, что делаем что-то. В Париже я видел людей, которые живут с искусственными легкими. Гиблое дело! Зачем живут, я вас спрашиваю, какая от этого польза?
Я смотрел на него, слушал и не верил своим глазам. Все я ожидал, но таких слов от врача… Уролог ощутил холодную неприязнь, которая вырастала между нами, выпрямился и замахал руками:
— Вот… это все, товарищи… Чем мог — помог…
И поспешил уйти. Мы с Батей долго смотрели ему вслед и молчали.
— Оставь ты его! — промолвил он. — Он думает, что я не знаю его… Блатник!
— Но это, — кивнул я на бланк. — Из Парижа…
— Хоть из Нью-Йорка… Не верь им! Не оставим ребенка.
Я испытывающе посмотрел на него, до сих пор он никогда не обманывал меня, давая пустую надежду.
— И не думай, что он ради твоего сына ездил в Париж, — продолжал Батя. — Или ради нашей медицины? Чушь! Ради своей представительной… испугался. Думает, что я не знаю.
— Что же это получается? — удивился я.
— А то, — еще больше разъярился Батя. — И профессорам больше не верь. И всем остальным там… «букварям». Жулье! Науку они толкают… Чепуха! Не хочется им ни за больными ухаживать, ни на страдания смотреть, поэтому как страусы и зарывают головы в книги, списывают хорошо и потом, смотри на них, — все кандидаты наук. Слово не дадут вставить. По тридцать левов каждый месяц.
Я был ошеломлен. Впервые он так набрасывался на своих коллег. Не пытался ли он таким образом отвлечь меня от кошмарной новости, о которой мы только что узнали?
— Согласно их ученым книгам, — продолжил упрямо Батя, — твоего сына давно надо было списать.
— Списать? — скривил я губы.
— Да, но это неправда… Так нельзя! Если бы все было так просто и ясно, как в учебниках, мы ни на шаг не сдвинулись бы вперед… Если бы человеческий организм был хорошо изученной системой механизмов, его бы доверили слесарям, монтажникам… Но этого нет. И слава богу! Они все только одно знают: чтоб кто-то принял на себя ответственность за диагноз и потом — лечение по схеме… Если результата нет, виноват только пациент — объявляем его бесперспективным. А любая схема — мы хорошо знаем хоть это — убивает надежду. Надо слушать врачей, — ткнул он пальцем мне в грудь, — которые всю свою жизнь больными занимаются. Врачей, как я. Наше кредо: борись! Борись, даже когда нет шансов победить…
Я пожал ему руку. Глухо и откровенно хлопнули наши ладони.
— В борьбе сейчас вся наша надежда, — сказал я. — У нас нет другого выхода…
— Сначала твоему сыну надо выйти из стресса, — начал вразумительно Батя. — Представляешь ты себе, какое крутое вмешательство этот диализ? Ужас!.. Иво преодолеет этот момент, привыкнет. А также и с мыслью, что он должен довериться нашим рукам, чтобы жить… Потом попробуем пересадить ему почку, все попробуем.
— Слушай, — сказал я, — ответь мне честно, эта пересадка, есть ли какой-нибудь смысл в этом?
— В медицинской академии врачу пересадили почку и вот уже четырнадцать лет живет… Если для тебя четырнадцать лет не имеют смысла…
— Но этот случай — единственный, — еле пробормотал я.
— Нет, не единственный… Год
