Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

назад я участвовал в такой операции. Я взял почку от умирающего. Представляешь себе, что я ощущал, когда нес в руках этот небольшой шарик плоти? Тебе хочется бросить все и кричать… Но как можно бросить жизнь?

— Слушай, — сказал я приглушенно и нужно было напрячь связки, чтобы из них вышел звук, — давно я собираюсь спросить тебя… Почему ты сначала избегал нас и изображал из себя малоумного?

— Когда? — вздрогнул он. — После того, как были получены первые биохимические обследования?

— Да, — ответил я, — именно тогда… И прошу тебя, честно! Ты должен мне этим ответом…

Батя закурил, задумался и посмотрел на меня, прямо в глаза.

— Я еще тогда понял, что вас ждет. Не было сил у меня сказать тебе об этом… Хотелось возненавидеть вас, отдалиться от вас, чтобы не переживать потом ваши страдания, когда понадобится помочь вам… — голос его стал предательски тонким, он глубоко вздохнул и отрезал. — Но теперь мне некуда деваться…

12

Весь день я объезжал частные станции «автосервиса» — те, которые существовали в согласии с законом, и те, которые появились на окраинах города без разрешения. Везде встречали меня с неприязнью, спешили от меня отделаться. Наконец-то в «Надежде» мне повезло: как только монтер, пожилой добрый человек увидел фотографию в моих руках, кивнул: «А, знаю его… Знаю… Одно время он мне чертовски надоел».

— В каком смысле? — спросил я его.

— А в таком, — пожал плечами мастер, — я здесь мастерю, а этот товарищ, он снова кивнул на фотографию, — торчит у двери и смотрит… Однажды вечером говорю ему: «Ну, ты что, не задумал ли у меня работу отобрать?» «У меня, говорит, есть работа, только очень уж мерседесики мне нравятся…» Вы же видите. Я в основном эти машины ремонтирую, и называют их по-разному, но всегда ласково… однако… тот убил меня… Мерседесики! — словно собирался в карман их положить. По глазам видно, что он большой ценитель красивого.

— Чего?

— Машин, конечно… Если тебе попадется какой-то мерседесик, говорит, свистни. Вот так, — монтер развел руками, — но с тех пор он не приходил.

— А ты как бы свистнул ему? — спросил я. — По водосточной трубе?

— Почему? — смутился хозяин. — По телефону стало быть…

— У тебя сохранился его телефон? — посмотрел я ему в глаза и подумал: «Сейчас обманет меня, что потерял его…»

— Пойду посмотрю, — человек согнулся, шмыгнул в барак, я последовал за ним. Он долго рылся в каком-то ящике, где было много болтов, охал, потел, наконец воскликнул: «Тебе повезло!» — и замахал каким-то помятым листочком.

«Наверное, оставил номер телефона Розалинды!» — подумал я, когда брал листок. Я посмотрел на него и чуть не подпрыгнул от радости — на его запачканной ржавчиной поверхности красовалось «Петранка Маричкова» и под именем — ее служебный и домашний телефон…

— Как мне повезло! — задохнулся я. — Ты заслужил угощение.

— Я не пьющий, — сказал человек, озадаченный моей неожиданной радостью: — Ну-ка! Перепиши и верни листок. Если что-то попадется, позвоню ему.

— Теперь это будет очень трудно сделать, — сказал я, записывая номер в блокнот.

— Почему? — все еще недоумевал он. — Хорошие машины сейчас — везде и всюду.

— Связь прервалась.

— Ага, — кивнул он понимающе, — взяли его тепленьким.

— Наоборот, — сказал я, вырвал листок из своего блокнота и подал ему. — Холодно ему сейчас… — «подлинную» записку сунул в мой карман и добавил: — Неисповедимы пути господни, мастер…

И я пошел. Шел по улице и повторял себе: «Если решето потрясти, что-то выпадет из него».

Прежде чем звонить Петранке, я решил позвонить в больницу.

— Алло, ничего не слышно! — кричала дежурная медсестра. — Отец Ивайло? Немедленно приходите! Ничего не слышно… Приходите…

Ее голос ничего хорошего не предвещал.

13

Трое суток в коме… Мозговые судороги сотрясали тело сына: он то метался по койке, то замирал в странных, уродливых позах, они то искривляли его пальцы, то схватывали и мучили его лицо. Я стоял и смотрел.

И, наверное, я умер бы от тоски — я не мог бы, действительно, не мог бы вынести страдания своего ребенка, если бы в эти критические минуты с нами не было Бати. Он спал где-то на этажах, однако, стоило мне прийти в перевязочную, стать в дверях — у меня больше не было голоса, не было сил даже кивнуть в сторону палаты сына, — сестра брала трубку, и мой друг прибегал, кое-как накинув на себя халат. Делал какие-то, видимо успокаивающие уколы в безжизненную плоть мальчика, объяснял мне: «Диализ заодно с ядами вытянул очень много микроэлементов, сейчас в его крови полный хаос и поэтому мозг реагирует… Ты не бойся! — добавлял он, хотя и неуверенно. — Положение сложное, но опасности нет…» Какой опасности — он не уточнял, а я не спрашивал.

Вопреки его заверениям на второй день нас перевели в отдельную палату. Я уже знал, что это означает. Дежурные врачи только посматривали на температурный лист и спешили уйти. Как будто самое важное было то, есть ли у него температура… «А ведь все как будто нормализовалось! — кусал губы я. — Он начинал поправляться!». А из ума не выходили слова Бати об микроэлементах. Во мне все сильнее укреплялось поражающее своей механической холодностью представление о человеке, как о колбе, из которой можно отливать или доливать в нее. Так, в бессознательном состоянии, я вез сына на диализ и обратно. Вез его с опущенной головой. Не хотелось видеть полные ужаса взгляды, сопровождавшие меня.

Сын лежал неподвижно, закатив глаза, страшно разинув рот, готовый поглотить весь мир без остатка и выплюнуть его.

Я стоял и смотрел. Мне некуда было идти, я просто не мог уйти, спастись от этого ужаса; даже если бы вглубь земли зарылся, этот кошмар все время стоял бы перед моими глазами. Я судорожно курил в туалете — единственном для меня кратковременном убежище в эти дни, — курил сигарету за сигаретой, пока не закручивалась голова, пока в голове как искорка не мелькала мысль — «А если сейчас именно в этот момент…» И я бросался в палату, молясь: «Только бы… Только бы застать его живым!..»

Он был на месте, тяжело и безнадежно распластавшись на койке, оскалив зубы всему миру. Я присаживался к нему, сжимал до боли ладони, и сгорбившись, молился: «Только бы до утра дожил! Тогда у врачей появится шанс помочь ему чем-то!» Однако стоило лишь посмотреть на его пепельное лицо, как я понимал, насколько бессмысленна моя мольба и думал: «Еще час бы, еще десять минут, еще миг…» В тот момент, когда я шептал «Еще… еще…», я ощущал, мгновение уже ушло и тогда, растерявшись,