Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

в каком-то тупом оцепенении повторял: «И следующее мгновение, и следующее, и следующее…» — словно считал. И когда я видел, что грудь мальчика вздымается, пусть с трудом, с хрипами, но вздымается, во мне укреплялась вера, что бессмысленное на первый взгляд повторение «и следующее…» — это то магическое заклинание, которое сейчас толкает его кровь и вливает энергию в его тело. Пусть за один-единственный удар его сердца, но я сейчас молился за этот удар, ждал его, остолбенев, он глубоко отзывался во мне, сотрясал меня, как подземный толчок, и я благодарил провидение, благословлял его. Без этого мгновения и без этого удара не было бы следующих.

В самые тяжелые минуты, когда все существо сына вытягивалось, словно с ужасом отстраняло протянутую к нему руку смерти, когда каждой клеточкой своего тела он кричал о помощи, я ничем не мог помочь ему, кроме своего присутствия, безрассудно повторяемого заклинания-просьбы: «Еще… еще, мой мальчик… Останься живым… Еще…» Не хватало сил добавить «И все будет в порядке».

Время играло не в мою пользу. Теперь оно превратилось в угрозу, нацеленную на тот миг, когда сын все еще дышал. Мне хотелось растянуть как-то этот миг, сохранить его навсегда. Слепо и преданно верил я в него и лишь в него.

Когда кризисы проходили, я, чуть дышавший, оставшись без капли сил и мужества, спрашивал себя: «В чем смысл этой минуты, этого часа, когда ты молишься, раз не приходит долгожданное облегчение?» Но этот вопрос не истощал меня, а наоборот — прибавлял сил, возрождал мое желание бороться, жить. Таким образом, я постепенно приходил к мысли, что именно надежда на мгновение — подлинный смысл нашей жизни. Без этой надежды мы бы не строили планы, мы ничего бы не делали. Поэтому каждая искра, высеченная кремневым механизмом времени, для нас бесценна и несравненна.

Вдруг неожиданно мой сын, три дня лежавший без сил, поднялся на локтях и с закрытыми глазами, все еще в бессознании, стал кричать:

— Ивайло Асенов Петков… Ивайло Асенов Петков…

Так стремительно он сообщал свое имя врачам, когда им было необходимо заполнять свои протоколы. Но сейчас сын кричал настойчиво, кричал властно из мрака своей преисподней, словно вбивал в голову кому-то свое имя, словно спорил с кем-то, словно единственное, что все еще мог противопоставить небытию — это имя свое. «Господи! — думал я. — Кто знает, перед какими комиссиями сейчас он находится и какие протоколы заполняют они там».

Через час он наконец-то пришел в себя и открыл глаза. Я ощутил их лихорадочный жар. Он смотрел на меня, не моргая; я не был уверен видит ли он меня и боялся шевельнуться. Спустя некоторое время его взгляд начал двигаться, обошел нерешительно комнату, аппаратуру, потом еще раз и еще быстрее. «Где я? — приподнялся он. — Где я?»

Я присел к нему. «Ты здесь, Иво! Со мной… — вдалбливал я ему, обнимая легко его плечики и прижимая к постели. — Это я, твой отец…» Однако то ли слова мои не доходили до него, то ли он не верил мне, но он все более ожесточенно подымался, и с нарастающим ужасом в горле повторял: «Где я?..»

Наконец его взгляд остановился на моем лице, боязливо ощупал его черты. Ивайло закрыл глаза, как будто хотел припомнить, как я выглядел, опустился на постели и притих, уставившись в потолок.

14

Я шел домой. Со мной что-то происходило. Мне казалось, что я весь растворился в теплом воздухе, и от меня остались одни глаза… Мир стремительно двигался навстречу мне. «Как нам с ним разминуться?» — я встал и зажмурил глаза. Словно мои ноги застряли в чем-то, и я не мог сделать ни шага вперед. Наверное, нужно было сначала пустить в ход заевшие в моем мозгу шестеренки.

Я попробовал ответить себе на вопрос: «Кто я? Куда я иду? Что делал вчера? А до этого». Так я вспомнил о девушке. О Петранке Маричковой… Странное имя. Надо было звонить ей. Куда-то сюда… Наверное, в верхний карман пиджака я пихнул листочек с ее телефоном, прежде чем побежал в больницу. Листочек был на своем месте. Теперь оставалось, чтобы я верно записал цифры… и чтобы в Софии другая Петранка Маричкова не проживала.

«Может быть, завтра… — думал я, подходя к телефонной будке. — Зачем откладывать? — продолжал я свои размышления. — Все равно, ребятам уже все надоело. Я живой и могу! Я живой и могу!» — повторял я про себя, пока набирал номер, пока ждал, чтобы услышать в трубке светлый, лучезарный голос девушки.

— Да! — среди пискотни и треска послышался совсем другой голос — измученный, убитый и отчаянный, медленный. — Да? — я был готов извиниться, настолько отличался этот голос от голоса, который я ожидал услышать: «Извините, ошибся!» — и повесить трубку. Но в этот момент в моем ухе настойчиво зазвучало: «Кто это звонит? Кто там?»

— Это я. Хочу встретиться с вами…

— Отлично! — пропела она, на другом конце провода происходила неожиданно быстрая перемена. — Где вы меня будете ждать?

— Где вы скажете, — пробормотал я. — Где вам удобнее…

— В кафе гостиницы «София»?

Я призадумался: довольно далеко от того места, где я находился сейчас — но все-таки не мог предложить ей пошлую встречу «на углу, возле пекарни», или гнать ее по улицам города в этот поздний час…

— Отлично! — согласился я. — Можно…

— А как я узнаю вас? — спросила она, и я почувствовал, что в эту минуту увидел ее лицо: с каждой минутой оно хорошело…

— Но ведь… — я заикнулся. — Мы были знакомы…

— Наверное, — засмеялась она, — только вы забыли сказать свое имя.

— Верно, — вздохнул я, и в этот же миг меня схватила боль. — Я буду в бежевом костюме… — успел сказать я и сразу повесил трубку, чтобы она не услышала моего стона и прислонился к стенке будки.

Опоясав мою грудь кнутом, боль глубоко вонзилась в меня и сжала. Горло отнялось, я не мог дышать. Сердце остановилось. Я закрыл глаза и стал ждать. По лицу тонкой струйкой текли холодные и чужие капли пота. Вытер их ладонью, и это движение ослабило жестокое кольцо, сжимающее мою грудь. Медленно, осторожно я перевел дух. Открыл глаза… Старомодно одетый старичок наблюдал за мною с сочувствием. Спиной я толкнул дверь.

— Вам что-то плохое сообщили? — спросил старичок.

— Наоборот, — я попробовал улыбнуться. — Чрезвычайно хорошая была весть.

— Ну да, — кивнул старичок. — Во всем мера нужна… Не помочь ли вам?

— Что вы! — я легко поклонился ему. — Благодарю вас.

И пошел. Двигался я внимательно, почти ощупью, чтобы не спровоцировать опять боль. «Ну да, —