Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Флоренций продолжал жадно разглядывать свою первую, такую желанную модель. Глаза ее лучились теплыми янтарями, широко расставленными, что придавало им наивности и какой-то детскости. Нос немножко не дорос до положенной длины, но его коротковатость вовсе не портила лица, просто округляла его. Как это часто бывает у полнокровных дам, кожа Леокадии Севастьянны выглядела безупречно, она будто светилась ровным розовым сиянием. Однако в подобном соседстве проигрывали губы – значимый атрибут портрета. Бледноватые на фоне румянца, с нечеткими контурами, словно растаявший на солнце леденец, они подрагивали при каждом шаге и прятали за улыбкой кривизну. Художник заметил, что зубы за ними мелковаты и остры, при этом недостаточно белы. Несуразной же чертой выступал слишком низкий, совершенно ненастоящий лоб. Как у куклы. Гладко зачесанные волосы темнели богатым цветом жареных кофейных зерен, ваятель любил такой. Мысок выступал сильнее положенного, буквально свисал между бровями. Это тоже интересно, по крайней мере необычно. В остальном в сей персоне не обнаружилось ничего примечательного, а значит, не ожидалось и сложностей при выполнении заказа.
Зинаида Евграфовна настояла, чтобы визит начался чаепитием. Она вкратце описала гостье судьбу своего воспитанника и долго ненатурально расхваливала его талант. Аргамакова выслушала внимательно, кивнула и глубоким грудным голосом, которому беспричинно хотелось подпевать, заверила:
– Я ни толики не сомневаюсь, что мне выпала удача обратиться к настоящему дарованию. К вящему моему огорчению, годы идут, уносят с собой привлекательность. Еще немного – и стану совсем нехудожественной. Зачем же тянуть?
Донцова бросилась разуверять свою дорогую гостью, осыпать неискренними комплиментами. Флоренций же молчал. Он видел перед собой умную собеседницу и не желал портить впечатления о себе. Недостоверное пустословие – оно ведь для дураков: ваятелю положено искать и находить правду, но при этом преподносить ее привлекательной, гармоничной. Наврать легко. По большому счету все искусство – одна большая ложь. Все дело в том, каким языком она сказана.
Между тем беседа нечаянно повернула в сторону некой Асеньки, о которой он впервые слышал, поэтому пришлось немного посидеть неуместным болванчиком. Наконец сударыни вернулись к поводу, благодаря коему встретились в гостиной Донцовой.
– Я ни толики не стану скрывать, что с юности мечтала о живописном портрете. Мне покойный супруг преподнес в подарок один, а потом я еще заказала второй у проезжего художника. Оба они мне беззастенчиво польстили, да так сильно, что никто не узнавал. – Леокадия Севастьянна весело рассмеялась, из чего следовало, что характер у нее легкий и всеядный, не привыкший волочить за собой тележку злопамятных эпизодов.
– Портретное сходство – оно первостепенное. Без него заказ теряет суть. Если человек на себя не похож, так можно и деву Лебедь в гостиной повесить или святую Катерину, к примеру. Нет, за сходство портрета с оригиналом мы с вами будем бороться до последнего, – заверил ее ваятель.
– Портрет, вы изволили сказать? – оживилась заказчица. – Должна ли я понимать это в том смысле, что вы намерены вырезать не более чем одну только мою голову? Или вместе с шеей и декольте?
– Портрет – оно изображение человека и бывает в полный рост, сидя либо стоя – все равно. Или полуфигура, или бюст, или единая только голова. Все оно портреты. Вам какой более всего по вкусу?
– Ох! Правда? Боже мой! Как же это прелюбопытно! А я думала, что фигура – это уже не портрет, и, честно признаться, опечалилась. Но если можно вырезать всю меня целиком, то это будет чудесно. А вы как считаете?
Флоренций давно сделал для себя вывод, что толковые заказчики имели свойство советоваться с художниками и потом радоваться результату. Он честно предупредил:
– Для ростовой фигуры потребуется много больше и материала, и времени. Однако поза тоже часть характера, в нее можно вложить дополнительные смыслы. Опять же многое зависит от места, где вы желаете установить изваяние. Если в углу, в темноте, то за фигурой зритель затруднится разглядеть лицо. Если в центре, например у лестницы или перед окном, то потребуется больше антуража – орнамент пустить или воланы. Лицо в таком случае будет на виду, но снизу, с подбородка. Чтобы вам смотрели прямо в глаза, надо ее разместить прямо на полу, без подставки, а это нехорошо.
– Та-а-ак, – протянула Леокадия Севастьяновна. – Я смотрю, что поспешила наряжаться для позирования, прежде следует все продумать. И клянусь вам, тут есть над чем поломать мою сумасбродную головушку!
– Конечно. Сорвиголо́во, на тяп-ляп тут не следует, – поддакнула Донцова. – Искусство вообще не жалует тяп-ляпов.
– Вам ведь известно, что я обитаю у добрейших родственников, приютивших бедную вдову? Однако мое жизнелюбие позволяет надеяться, что такое положение продлится не так уж долгонько. Как же мне выбрать, куда я поставлю свой портрет?
– На самом деле оно даже хорошо, – возразил Листратов. – В новой гостиной вы уже будете вживую примерять готовую скульптуру. Получится не в пример сподручнее и в конце концов выигрышнее.
– Ах! Это мне ужаснейше нравится. Все-таки несказанно чудесно, что вы оказались здесь и я имела счастье с вами познакомиться. Живописи у всех полным-полно, у каждой барыни по два-три портрета на стене, и все в кружевах, нарумяненные, набукленные. Положительно все без исключения на один лад, и смотреть на них – что неразбавленный сироп хлебать. А изваяние будет лишь у меня одной.
И снова ему понравились суждения гостьи: избыточная лубочность – заурядный штамп, безвкусица, но редко кто это понимал. Пестрота тянула из недр саморощенного искусства все новые и с каждым разом все более жуткие образцы. Одни уже походили на матрешек, другие – на картинки для магазинов дамского платья. Вкус надо формировать с младенчества, и не в гимназиях, а на улицах. Вот тосканцы, к примеру, живут рядом с благородными образцами, молятся в достойно расписанных, без пошлости и излишеств храмах. Они ходят в лавки мимо многофигурных рельефов, едят в тавернах с фресками по потолку. У них развивается способность отличать качественное, достоверное, от пустого блеска, от пускания в глаза пыли. Так и сменяются одно за другим поколения людей с отменно развитым художественным вкусом. Каждое оставляет в фамильном особняке свой след какой-нибудь статуэткой, или вазой, или картиной. Следующее поколение получает пищу пообильнее и на старых дрожжах поднимает свое понимание прекрасного. Из века в век, из Античности
