Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– В моем положении не очень добропорядочно ругать живопись в пользу изваяний, но не могу не заметить вашей правоты. Редко кто ставит себе задачей глубину и содержательность, большая часть отвлекается на тщеславности, вроде украшений и наград.
– Вот именно. То, что я желала и не умела облечь в слова, вы удивительно верно угадали!
Флоренций почувствовал угрызения совести, как будто он подлизывался, подобострастничал. Он решил сразу обозначить и отрицательные стороны:
– Не хочу вас обманывать – изваяние стоит не в пример дороже живописного полотна.
– Ну так и что ж с того? Зато оно заменит собой обстановку, так что в любом случае выйдет экономия. – После этих слов Леокадия Севастьянна снова заливисто рассмеялась. Она все больше и больше нравилась Флоренцию: живая, непосредственная, лишенная жеманности.
– Каким бы вы желали видеть свое воплощение? – спросил он между второй и третьей чашками чаю. – Мудрым, грустным, многозначительным, созерцательным? Или, наоборот, веселым, готовым вскочить и пуститься в пляс?
– Пожалуй, над этим тоже стоит поломать на досуге мою заполошную головушку. Я опрометчиво поспешила заявиться к вам, Флоренций Аникеич, ничего еще толком для себя не определив.
– Так оно же правильно. Кто, ежели не ваятель, поставит перед вами все оные вопросы? Мы сначала должны определиться, каким вы станете образом, потом уж приступим к образцам, поглядим на них пристально со всех сторон и лишь после, все дотошно обсудив – каждую мелочь, помолимся и примемся.
– Молиться нам обязательно? – Она сияла своими теплыми добрыми янтарями, от них успокаивалась душа, сами собой распрямлялись плечи, развязывался язык, слова лились неторопливым гладким руслом без камней и воронок. Зизи тоже смотрела на гостью с обожанием, умильно кивала чепцом.
– Непременно. Каким иным образом прикажете заполучить искру Божью в оное небезгрешное творение? – галантно отшутился Листратов.
Он провел даму в свою мастерскую, извинился за неприбранность. Она замахала руками, захохотала:
– Ах, Флоренций Аникеич, если бы я желала полюбоваться налакированными паркетами да шелковыми обоями, то отправилась бы прямиком к графу Сталповскому или князю Лаврентьеву. Я ведь явилась сюда не за плезирными интерьерами, а толико лишь за собственным портретом. Бросьте уж считать меня глупой уткой!
Внутри едва достроенной мастерской начисто отсутствовал какой-либо уют. Одну стену занимала печь, возле нее три бочки с водой. Это для мытья рук и чтобы поливать скудель. Новую дверь с обеих сторон подпирали грубо сколоченные стеллажи, на них уже забралось несколько пробных чурбаков, крынки с полезными субстанциями, папки с рисунками. Середина комнаты пустовала, ждала новую работу, по углам раскорячились многосвечные, но вовсе безыскусные канделябры, к стенам прижались две легкие кушетки и два кресла, три простых табурета разной высоты. Мебель покрывали пыльные чехлы, Степанида обещала их выстирать после завершения реновации. Пока же обмазанные косяки еще пахли сыростью, по дощатому полу тянулись разводы, на пороге стояли тазы со щетками.
Хозяин усадил заказчицу на кресло перед окном, поставил на мольберт рисовальную доску и принялся чертить разные позы: со скрещенными на груди руками, с опущенной головой, с книгой, в меланхолии. Пока ничего не нравилось. Значит, глаз его остер, а голова свежа. Умение видеть недостатки в своих задумках – свойство непогасших и невысохших натур. Тем лишь бы поскорее сбыть дело с рук, избавиться. Нет, Флоренций Листратов не та полудохлая мышь, он проявит усердие в поиске и паче того в самой работе.
Между тем Аргамаковой надоело пребывать в молчании.
– А проявите любезность, многоуважаемый Флоренций Аникеич, развлеките даму рассказами о Тоскане.
– Я не знаю, что именно вас развлечет, – пробубнил Листратов. Его полностью занимала композиция, и не подбирались слова для праздной болтовни. Производить два действия одновременно он не умел. – Хотите, расскажу вам про синьора Буонарроти? – протянул он, примеряя ей высокую прическу. – Или про синьора да Винчи? Оные ведь оба жили во Флоренции. Впрочем, тут нужно сначала видеть их произведения…
– Пожалуй, нет, я бы предпочла не сегодня. Мне любопытнее про жизнь, про женское сословье, про то, как устроена у тосканцев семья.
– Да я же про оное ничего не знаю, – запинаясь, кое-как пробормотал Флоренций. Ему показалось, что найдено удачное решение – бюст без излишеств в четверть оборота. Ведь что важнее всего в Леокадии Севастьянне? Большие умные глаза. Надо их устремить в сердце зрителя и не отвлекать прочими ненужностями. Сейчас ему нужда дезертировать со словесного фрунта и целиком отдаться работе, поэтому он сказал: – Знаете что? Лучше вы извольте рассказать о себе. Так станет проще выстраивать образ. Я буду понимать, о чем вы думаете, чего хотите, и оно поможет выпестовать идею.
– Идею? В простом портрете нужна идея? Что ж… Если так… Вы, пожалуй, должны кое-что обо мне знать. Такое знание и вправду поможет выбрать правильный – как вы это называете? – образ. Так ведь? К вящей досаде, ни толики примечательного я поведать не могу. Простая женская история, таких сотни… Мне не повезло появиться на свет самой затрапезной поповной. Я выросла в провинции, света не видела и даже не мечтала. Между тем меня всегда и безоговорочно тянуло к познаниям. Батюшка научил читать, с тех пор я забыла про детские шалости. Брак мой поначалу мнился мне счастливым, пока я с величайшим огорчением не почувствовала, что мы с Мелентием страшно далеки друг от друга. Его занимали одни лишь деньги, меня же только чистое и безыскусное счастье, каковым Господь наш благословил род человеческий. Я много старательно думала и изучала сей предмет, теперь же могу с гордостью заявить, что наверняка знаю путь сделать всех счастливыми… – Она гордо задрала подбородок, шарфик пополз вниз, под ним скоротечно мелькнул беленький лучик, но тут же розочка вернулась на свое место. – Вы улыбаетесь? Не верите мне?
Флоренций действительно не смог удержать внутри усмешку, и она вылезла на лицо препротивной гримасой. Он посетовал на себя и начал сумбурно разуверять заказчицу:
– Ни в коей степени не смею усомниться в ваших словах. Сам я не искушен в зыбкой материи счастья, но оное не дает повода к недоверию. Буду рад послушать.
