Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд

Нет, не пойду я молиться в часовню лишь для того, чтобы засвидетельствовать мою добродетель, никто все равно не поверит, что я и правда скорблю по убитому. Но, с другой стороны, погиб человек, хоть и порочный, и его многострадальную душу надлежит должным образом оплакать.

Испытывая душевный трепет, я торопливо зашагала по галерее и встретила маму с теплой шалью в руках. При виде милого, озабоченного материнского лица мне стало ясно, что о герцоге Стефано я нисколько не скорблю, однако сердце в груди почему‐то сжимается от страха.

– Мама! – воскликнула я, разрыдалась и бросилась в ее объятия.

Она укутала меня в шаль и повела к лестнице.

За нашей спиной послышался голос Гертруды.

– Какая трогательная сцена! А главное, как тонко рассчитано – чтоб все своими глазами убедились в ее невиновности, – ехидно заметила она.

В моей комнате меня уже ждала нянька с бокалом поссета [3]. Я зарылась лицом в льняное полотенце и зарыдала с новой силой. Переживания последнего дня взяли свое.

Немного успокоившись, я подняла голову и увидела, что мамы в комнате нет, однако дверь оставалась открытой, и до моего слуха донесся ее раздававшийся снизу голос. Я знала мамин голос не хуже собственного, но этот ее тон слышала всего несколько раз в жизни – все члены нашей семьи пряталась, когда Джульетта Монтекки приходила в ярость. Я поняла, что мама вышла в сад и вступила в схватку с Гертрудой: железным тоном и не выбирая выражений она велела той взять ноги в руки и бежать без оглядки, чтобы впредь и духу ее в палаццо Монтекки не было, она считает до двух, после чего ноги ей повыдергивает.

Нянька слушала и улыбалась, одобрительно качая головой.

– Моя девочка! – проговорила она. – Твоя мать – vera donna, настоящая женщина, воплощение силы самой природы. Никто и никогда не посмеет угрожать ее детям.

Мы – маленькие птенчики Джульетты. Я и мои брат с сестрами.

Я улыбнулась сквозь слезы и кивнула нянюшке. Да, моя мать способна в мановение ока превратиться в грозную фурию. Прогнав Гертруду, она вернулась к нам и, пока я переодевалась в ночную рубашку, с удовольствием выпила чашку поссета. Хватит с нас на сегодня гламурного блеска.

Мы с мамой еще долго разговаривали, не про ужасную смерть Стефано, а о том, как искусно она украсила цветами бальный зал, как наши слуги ловко снимали напряжение затянувшегося вечера, вовремя подавая вино и перемены блюд выдающимся согражданам, которые задержались у нас, чтобы попытаться вычислить убийцу, и вдоволь похихикали. Наконец через открытое окно мы услышали шум голосов и поняли, что гости расходятся. Нянька перевесилась через перила балкона, чтобы подслушать их разговоры, а потом сообщила нам, что князь Эскал выстроил вокруг меня неприступный бастион безопасности, штурмовать который не посмеет никто.

– Именно это я и желала услышать, – сказала мама, устало поднялась, подошла ко мне, поцеловала в лоб и направилась к себе в спальню. Нянька, поддерживая маму за талию, пошла ее провожать, а я с нежностью посмотрела им вслед… Какая же у меня замечательная мать! Как много она для меня значит…

Я тоже очень устала, но сон не шел. Напряжение последних часов не желало отступать, и я мысленно продолжала отвечать на обвинения, придумывать язвительные ответы Порции и, конечно, размышлять о том, кто же все‐таки убил герцога Стефано. Убийца проник в наш дом – значит ли это, что он был приглашен? А если так, кому еще из наших домочадцев может угрожать опасность?

А потом… о боже, потом, дорогой читатель, настала минута, которую предвещала мне сама судьба.

– Рози… – послышался шепот, тихий, как легкое дуновение ветерка в теплую летнюю ночь. – Рози…

Глава 12

Нет, мне это не показалось. Я быстро накинула легкий белый пеньюар и выбежала на балкон.

А там, в кроне растущего за моим окном орехового дерева, растянувшись на толстой ветке, лежал и сквозь зеленые листья смотрел на меня самый красивый в мире мужчина.

Ну конечно, не сомневайтесь, это был Лисандр из дома Маркетти.

Хотя бы одному из нас следовало проявить капельку благоразумия, и я сурово сунула руки в широкие рукава пеньюара.

– Лисандр, – начала я, – ты понимаешь, что твое появление здесь нарушает все границы дозволенного?

Вместо ответа он подался вперед, положил подбородок на ладонь и заиграл своими умопомрачительно красивыми глазами.

– К черту границы, если есть возможность хоть разок полюбоваться, как всходит солнце твоего прекрасного лица.

Я помахала перед лицом ладонью, словно хотела разогнать дурной запах его неприкрытой лести. (Хотя на самом деле просто млела от нее.)

– Ты же знаешь, какой опасности подвергаешь себя и что с тобой сделают мои сородичи, если застанут здесь.

– Знаю: для начала изругают неприличными словами, потом разрубят на куски… И все, поминай как звали.

Я вгляделась в его лицо, смеющееся сквозь ветки и листья орешника, и поняла, что он меня дразнит.

– Неужто ты не боишься острых клинков дома Монтекки?

– Боюсь, конечно! Но очень рассчитываю на свою способность незаметно подкрадываться и, когда нужно, прятаться. Признайся, ты очень удивилась, когда увидела меня на дереве, верно?

Я плотнее запахнула пеньюар: за это время в лучах светильника у меня за спиной у него было достаточно времени и возможности как следует рассмотреть мою фигуру – и подхватила его игру.

– Что и говорить, это у тебя неплохо получается.

– А если твои сородичи с острыми клинками меня все‐таки обнаружат, у тебя будет возможность полюбоваться, как быстро я бегаю… а на бегу еще и блею, как козленок.

Я невольно рассмеялась – впервые за несколько дней – и испуганно прикрыла рот ладонью.

– Как интересно! Мне не терпится посмотреть на это зрелище, – сказала я… но тут чувство юмора меня подвело, – особенно после того как я своими глазами видела, как ты шмыгнул за портьеру вместе с хорошенькой незнакомкой.

– Вблизи она оказалась не так хороша, – Лисандр скривил губы в довольной усмешке. – Пахла как перезрелая дыня.

Я усмехнулась, промокнула рот носовым платочком и продолжила разговор уже с гораздо большим удовольствием.

– Зачем тогда ты за ней ухлестывал?

– Да так… для отвода глаз, синьорина. За кувшинчиком вина я получил хорошую взбучку за то, что поставил под угрозу твою репутацию и вашу дурацкую помолвку.

– Вот оно что… – понимающе кивнула я. – И от кого? От моего отца?

– От князя Эскала. Не знаю, что за политические выгоды сулил ему ваш с герцогом брак,