В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

– Притчи подобны искусно сработанной шахматной доске, – говорил он. – Все мы знаем правила игры, шахматная партия увлекает, порой требуя от нас наивысшего напряжения ума. Но представьте, будто люди надолго позабыли об этой игре. И вдруг чудесная шахматная доска с резными фигурками нашлась. Все толпятся вокруг нее, восхищаясь искусной отделкой. И даже не догадываются, что такая изысканная вещь создана не только для услаждения взора.

– Так же и с притчами – знание об их истинной ценности оказалось утрачено, – сказал отец. – Когда-то все умели играть, все понимали суть притчи. Но правила забыты. – Отец со значением посмотрел на меня. – И наша задача, Тахир-джан, в том, чтобы снова научить людей.

*

Доктор Мехди попросил отдать письмо его племяннику Ибрагиму, который работает в гостинице «Сафари». После недавней песчаной бури жители Мхамида не торопились разматывать многослойные одежды, в которые они хитроумным образом кутались, защищая себя от всепроникающего ветра. Ветер будто был их стародавним врагом, и они прекрасно изучили все его повадки. По пути мне встретилось несколько аляповатых, рассчитанных на туристов, вывесок с информацией о дешевом жилье, торговые палатки, в которых навязчиво предлагали местные безделушки, и безрадостного вида гостиница «Сафари».

О гостинице я был наслышан. Именно ее главный зал служил местом отдыха французскому Иностранному легиону – солдаты общались с местным населением и напивались до чертиков. В баре стояли все те же стулья – как будто солдаты никуда не делись, просто отошли по малой нужде. У дальнего конца барной стойки я заметил парня из местных, в бандане и национальной рубахе.

– Я ищу Ибрагима.

– Привет, мистер, хотите посмотреть пустыню?

– Вы отлично говорите по-английски.

– Да, когда поездишь тут…

– В смысле, по миру?

– По Марракешу.

– Ясно. Так вы не видели Ибрагима?

– Так вот он я, перед вами.

Я проделал долгий путь и теперь чувствовал себя на месте посланника, который, выполнив поручение, освобождается от груза ответственности. Я вытащил письмо и передал его Ибрагиму. Он закурил и с сигаретой в зубах распечатал конверт.

– Я от доктора Мехди, – сказал я. – Он попросил меня привезти соль – для обряда очищения перед свадьбой.

Ибрагим пробежал строчки арабской вязи, морщась – сигаретный дым попал ему в глаза.

– На машине? – спросил он.

– Нет.

– А как же думаете за солью?

– Пойду пешком.

Ибрагим бросил сигарету в окно.

– До соляного озера километров восемьдесят.

– А взять машину напрокат можно?

Ибрагим снова закурил.

– Это вам к Фуаду, – сказал он.

Один из моих лучших друзей по кенийскому университету родом из Туркана, селения в северной части Кении. У себя на родине он был пастухом. Натаниэль – высокий, жилистый, без двух передних зубов – ему их вырвали еще в детстве, чтобы в случае мышечных спазмов при столбняке можно было кормить через отверстие. Я поступил в университет, когда мне не было и двадцати. Натаниэлю уже тогда перевалило за пятьдесят.

Однажды я спросил его: почему он решил получить высшее образование так поздно?

– Видишь ли, бвана,34 – сказал он с улыбкой, – в моей деревне все пастухи. Никто и не задумывался о высшем образовании.

– Так зачем оно тебе?

– От него зависит наше будущее, – ответил он. – На собрании старейшины решили, что один из нас должен получить высшее образование – чтобы в случае чего отстоять наши права. И вот все сложились, чтобы оплатить учебу. А выбрали меня.

Двадцать лет прошло, а пример Натаниэля прочно засел у меня в голове. Как-то судьба занесла меня в Кению, и у меня выдалось два-три свободных дня. Я пересек линию экватора и оказался в раскаленной пустыне – там, где жил Натаниэль. Я нашел его на склоне холма – он пас овец. Стояла засуха, и вся трава выгорела – овцам приходилось жевать корни.

Натаниэль обнял меня. Он искренне обрадовался мне, несмотря на внезапное появление. Дул горячий ветер, а мы стояли и смотрели друг на друга.

Настоящие друзья иногда могут обходиться без слов. Молчание в обществе друг друга их не смущает. В тот день Натаниэль говорил мало. Он провел меня в свою хижину, угостил домашним пивом из проса и попросил помолиться вместе с ним.

Мы помолились о том, чтобы в будущем было так же спокойно, как и в прошлом.

Я никогда не думал, что встречу на жизненном пути человека, похожего на Натаниэля. Но встретил – в деревушке Мхамид. Фуад, единокровный брат Ибрагима, был человеком спокойного нрава, с огромными ручищами, один глаз у него плохо видел. Разговаривая, он выдавал короткие, отрывистые фразы – будто пулеметные очереди, английскому научился еще тридцать лет назад, в далекой Касабланке. В те времена деревушка Мхамид была глубокой провинцией. Как и в деревне Натаниэля, местное население собрало средства и отправило одного своего соплеменника на учебу.

– Туристы у нас появились совсем недавно, – сказал Фуад.

– И что же их привлекает?

– Как-то по немецкому телевидению показали песчаные дюны.

– Езда на верблюдах?

– Нет, сейчас это мало кого интересует.

– А что же?

– Сэндбординг, – сказал Фуад. И махнул в сторону вереницы обшарпанных туристических магазинов в самом конце дороги. – Приключенческие туры.

– Ох, такие развлечения не по мне, – сказал я.

– И не по мне, – откликнулся Фуад. – Чем больше люди зарабатывают, тем больше им хочется. Похоже на наркотик.

Я спросил: где можно раздобыть машину для езды по дюнам? – Могу одолжить свою, – сказал Фуад.

Я остановился в гостинице «Сафари», но в номере было слишком душно. Я вытащил матрац на крышу, где уже спасался от жары толстый американец – он смочил штаны в холодной воде и обернул ими голову. Его голые руки были в ярких татуировках – мастер восточных единоборств в стойке. Со спины на одной руке было выведено слово ЛЮБОВЬ, на другой – СУДЬБА.

Я бросил матрац на пол и лег на спину. Звезды – миллион кристалликов соли – усеивали черное полотно неба, луна походила на кусочек лимонной кожуры.

Американец – его звали Фокс – заговорил со мной.

– Привет, я из Айовы.

– Привет, – ответил я.

– Доводилось бывать?

– Где?

– В Айове?

– Нет.

– А слыхали вообще о таком?

Я надолго задумался.

– Де-Мойн,35 – сказал я первое, что пришло на ум.

– И все?

– Ага.

Фокс вытащил из нагрудного кармана молескиновую записную книжку на пружине. Открыв ее, он что-то черканул карандашом.

– Что вы пишете?

– Так, для себя… – Он помолчал, затем прочел вслух: «Де-Мойн – отстой».

– Ну, не настолько же все плохо.

– Настолько, – сказал Фокс.

– А что вы