В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

Сапожник стоял возле мастерской на улице – как будто кого-то или чего-то ожидал.

Мы обменялись приветствиями; он поднес мою руку к губам, поцеловав костяшки.

Я спросил, почему он вышел на улицу.

Старик стянул шерстяную шапку, прижимая ее к груди.

– Я всю жизнь провел в мастерской, среди грязи и шума – сказал он. – Иногда мне кажется, будто еще немного, и я сойду с ума.

– Но и здесь, на улице тоже шумно – машины так и проносятся. А уж грязи-то сколько! – заметил я.

Нуреддин усмехнулся, кладя руку мне на плечо.

– Да уж, и на улице не слишком приятно, – сказал он. – Бывало, постою немного, да и обратно. И дверь поплотнее прикрою. Но сегодня утром все изменилось.

– Что такое?

Сапожник вытянул руку, показывая на дерево неподалеку. За зиму почти вся листва облетела, открыв ствол, испещренный вязью надписей, вырезанных на коре.

– Видите?

– Дерево? – спросил я.

– Нет, то, что на дереве…

Я поднял голову, пристально вглядываясь в голые ветви.

Нуреддин ткнул пальцем.

– Да вот же, на вершине. – Старик показал, куда смотреть. – Видите?.. Гнездо!

И правда – на самых верхних ветках я увидел хрупкое гнездышко из прутиков. В гнезде сидела маленькая бурая птица – ничего необычного.

– Слышите? – спросил Нуреддин.

Я изо всех сил прислушался. Движение на дороге было таким оживленным, что заглушало все звуки природы. Но я напряг слух, повернув ухо к дереву. Птичка внезапно раскрыла крошечный клюв, и я услышал:

– Твит-твит!

Нуреддин поцеловал шапку, воздавая хвалу Всевышнему, и мы пошли в мастерскую.

Зайдя за стойку, сапожник пошарил в отделениях на стеллаже. И вытащил мои замшевые туфли – с подошвой из кожи, дожидавшейся меня пятьдесят лет. Туфли выглядели как новенькие. Я рассыпался в благодарностях.

– Нет, это я должен благодарить вас, – сказал сапожник. – Нечасто встретишь человека, который понимает толк в хорошей обуви.

Я достал из сумки первый том «Тысячи и одной ночи». Золото букв на чернильно-черном переплете засверкало отраженным светом.

Сапожник прикоснулся к книге и поцеловал свою руку, воздавая хвалу Всевышнему.

– Что за чудесный сегодня день! – воскликнул он.

И спросил разрешения открыть книгу.

– Конечно! – сказал я.

Мозолистыми пальцами он разлепил склеившиеся страницы.

– Так это «Альф Лайла ва Лайла»! – прошептал он.

– Да, «Тысяча и одна ночь».

Взволнованный Нуреддин так и сел.

– Бабушка рассказывала мне эти сказки, – задумчиво произнес он. – Я помню все, до единой.

– Вы читали их своим сыновьям?

– А как же! Это ведь традиция. Притчи – часть нашей культуры.

– И ваши сыновья читали их своим сыновьям?

Сапожник ответил не сразу. Он перевел взгляд в окно – на гнездо. Свет в его глазах потух.

– Нет, – ответил он с тоской в голосе. – Не читали. Традиция уходит. Сыновья слишком заняты, все время проводят со своими дурацкими приятелями. Слишком заняты, чтобы навестить отца, слишком заняты, чтобы прочесть хотя бы слово детям. – Сапожник смахнул слезинку. – Внуки только и знают, что торчать у телевизора.

Рашана с детьми ждали меня неподалеку – я извинился, положил книгу в сумку и открыл дверь, собираясь уходить. Но не успел выйти на улицу, снова окунувшись в дорожный шум и выхлопные газы, как старик окликнул меня.

– Заходите как-нибудь, – сказал он, – я расскажу вам свою любимую сказку из «Альф Лайла ва Лайла».

– Это какую же?

– Нуреддин снова улыбнулся.

– «Сказку о Маруфе-башмачнике».

В детстве, когда мне исполнилось пять лет, отец принес в подарок изысканную шкатулку – с миниатюрной бирюзовой мозаикой, по краю – бусины из слоновой кости. Шкатулка была небольшой – около тридцати сантиметров в длину и почти вдвое короче в ширину.

Отец сказал, что она из Пагмана, наших родовых земель, и передается из поколения в поколение. Обычно мне дарили деревянные кубики и пластмассовые игрушки, поэтому шкатулка заинтересовала меня. Зачастую подобные предметы, хрупкие и довольно ценные, держат от детей подальше. Я положил шкатулку на кровать и осторожно открыл.

Внутри лежали свернутыми три листка бумаги.

Я вытащил листки – текст, отпечатанный типографским способом, – и спросил: что это?

Отец присел на край кровати и сказал: это притча, древняя, как мир. Притча очень ценная, со временем я полюблю ее как друга.

Я спросил про шкатулку. Лет мне тогда было всего ничего, но я помню ответ отца слово в слово.

– Шкатулка красивая, – сказал отец, – вон какие яркие цвета! Одна отделка чего стоит. Но не обманывайся, Тахир-джан, она всего лишь вместилище. То, что внутри, обладает гораздо большей ценностью. Однажды ты поймешь.

Тогда я не понял. Я вообще не понял, что отец имел в виду. Для меня шкатулка была шкатулкой, а притча – притчей, только и всего. Подарок убрали на верхнюю полку в моей комнате и иногда снимали, чтобы я им полюбовался. Листки надежно хранились внутри, правда, со временем пожелтели. Они до сих пор в шкатулке, которая теперь стоит на столе в моей библиотеке.

Иногда я вынимаю листы и перечитываю притчу. А называется она «Сказка о городе дыни».

Глава двенадцатая

Спи, но помни о смерти, пробуждайся с мыслью о том, что жизнь коротка.

Увайс аль-Карани 25

«Давным-давно правитель некоего города решил, что неплохо будет соорудить триумфальную арку и проехать под ней со всей пышностью и великолепием. Правитель отдал распоряжения о том, как должна выглядеть арка, и строительство началось. Каменщики трудились день и ночь, пока грандиозная арка не была завершена.

Правитель собрал пышную процессию из придворных и королевской гвардии, разодетых в пух и прах. Процессия двинулась с правителем во главе. Но когда правитель вступил под свод великолепной арки, он задел ее короной – корона и слетела.

Разгневанный правитель отдал приказ немедленно повесить бригадира строителей. На главной площади тотчас сколотили виселицу и подвели к ней бригадира. Когда же он взошел на помост, то крикнул: вина-де лежит не на нем, а на тех, кто укладывал камни. Те, в свою очередь, обвинили во всем каменотесов. Правитель призвал каменотесов и потребовал от них объяснений, пригрозив смертной казнью. Каменотесы всю вину возложили на архитектора, чьему плану следовали. Был вызван архитектор. Архитектор ответил перед двором, что он не виноват, потому как придерживался плана, сделанного по приказу правителя.

Правитель уже не знал, кого наказать, и послал за мудрейшим из своих советников, отличавшимся почтенным возрастом. Старцу разъяснили затруднение. Но не успел он высказать решение, как преставился.

Позвали главного судью. Тот постановил: повешению подлежит сама арка. Однако верхняя ее часть,