В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах
Войдя в кофейню, я заметил, что доктор Мехди сидит за другим столиком. Над нашим капало – протекла труба этажом выше. Взволнованный Абдул Латиф в подсобке пытался командовать водопроводчиком, хотя это и давалось ему с трудом. За чужим столиком доктору было неуютно, он все почесывал спину, как будто новый стул вызвал у него аллергию.
Увидев в дверях меня, он вскочил.
– Я тут уже час вас дожидаюсь, – воскликнул он.
Я рассказал, что вернулся из Танжера, где познакомился с Мохаммедом Мрабетом.
– Разве он не умер? – удивился доктор.
– Нет, но он очень плох, – сказал я. – Все время курит киф.
– Что он вам сказал?
– Сказал, что если я хочу отыскать свою притчу, я должен закрыть глаза и пробудиться.
Доктор коснулся моего колена.
– Послушайте… – серьезным тоном начал он. – Мы ведь друзья?
– Разумеется.
– Так вот, я как друг прошу вас об одной услуге.
Я поднес к губам чашку с кофе и сделал вид, что пью. В западной стране перед тем, как давать обещание, обязательно уточнят: какого рода услуга? На Востоке просьба об услуге тесно связана с таким понятием как честь. И попытка выяснить, что за услуга будет расценена как недоверие, а без доверия какая дружба.
Доктор снова коснулся моего колена, словно подчеркивая – он рассчитывает на меня.
– Моя семья столкнулась с одним затруднением, – сказал он.
Я кивнул.
– Вопрос непростой.
Я снова кивнул.
– Нужно кое-что передать моему племяннику Ибрагиму.
– С радостью передам, – сказал я.
– Вот и славно!
– А что именно?
– Вы скажете ему, что Хасифу Мехди из Касабланки нужна каменная соль. Я уже написал письмо, – сказал Мехди, вытаскивая конверт.
– А для чего вам эта соль?
– Она – особенная, из определенной местности, – сказал Мехди. – Мы используем ее во время свадьбы – очищаем сад перед свадебной церемонией. Такова традиция. Моя внучка недавно была помолвлена, так что нужна соль. Но съездить за ней некому. А без соли свадьба не состоится. – Доктор Мехди говорил со всей серьезностью. – Понимаете?
Я охотно взялся выполнить просьбу, чувствуя, что так наша дружба с доктором станет еще крепче. Однако не понимал, почему он не съездит за солью сам.
– Обещаете, что исполните мою просьбу? По дружбе?
Я обещал.
– А ваш племянник, он живет в Касабланке? – спросил я.
– Нет.
– В Рабате?
– И не в Рабате.
Я помолчал, глядя в глаза доктора, пристально смотревшего на меня.
– Он живет на юге, – сказал доктор.
– И где именно?
– В Сахаре.
До сих пор нет единодушия в вопросе о том, сколько же сказок в собрании «Тысяча и одна ночь». Даже учитывая то, что в восемнадцатом и девятнадцатом веках составители и переводчики существенно расширили собрание, оно никогда не превышало пятисот с небольшим историй. (В переводе Бёртона их четыреста шестьдесят восемь.) С другой стороны, название сборника подразумевает количество ночей, а не рассказанных историй. Изначально сокровищница могла включать и гораздо больше сказок, но это маловероятно. Думаю, причиной тому традиция устного рассказа.
Нет никаких сомнений в том, что сказитель запросто обойдется двумя-тремя сотнями сказок – публике хватит их на недели, а то и месяцы. Бесконечные повторы и краткие изложения, встречающиеся в «Тысяче и одной ночи», свидетельствуют о том, что когда-то сказки именно рассказывали – слушателям необходимо было напоминать о событиях, происшедших ранее.
До того, как сказки зафиксировали в письменной форме, пересказы отличались крайней вольностью. Что порой ставит современных ученых в тупик: как такое обширное наследие, по сути, энциклопедия, могло существовать в свободной, ничем не ограниченной форме? Одни сказки появлялись, другие исчезали – все зависело от конкретного сказителя, местности, веяний моды и публики.
Обратившись к «Тысяче и одной ночи», викторианская наука превзошла саму себя. Как и другие блистательные работы – «Энциклопедия религии и этики» Хейстингза, «Энциклопедия Британника», – переводы «Тысячи и одной ночи», а в особенности перевод Бёртона, стали объектом всеобщего внимания. И хотя Бёртон немало позаимствовал из ранних изданий, более всего – из перевода своего коллеги Джона Пэйна, его труд представлял ценность сам по себе и во многих отношениях оставался наиболее полным.
Уже более столетия ученые и те, кто не имеет к науке никакого отношения, бранят Бёртона по любому поводу. Его обвиняют в предвзятости, снобизме, ненависти к власть предержащим. Да, Бёртон не был святым, это факт. Но его перевод – свидетельство невероятных достижений. Ведь переводчик был человеком энциклопедических познаний, сведущим в литературе и истории, специалистом во многих областях знаний, владел несколькими языками и обладал многими навыками. Перевод стал возможен благодаря знаниям, накопленным переводчиком в течение всей жизни, и едва ли этот фундаментальный труд будет когда-либо превзойден.
Через неделю после возвращения из Танжера я вспомнил о своем обещании сапожнику – показать собрание сказок «Тысяча и одна ночь».
Я читал их взахлеб, поглощенный необычностью и подробностью примечаний.
Как-то утром, собираясь в сапожную мастерскую, я читал за завтраком очередной том и дошел до отрывка, в котором описывалось оскопление.
Закончив читать, я, мужчина, едва не плакал.
«Вслед за этим она призвала рабынь и велела им связать мне ноги веревками, после чего сказала: “Сядьте на него!”. Те повиновались; она же поднялась и принесла медную сковороду, каковую подвесила над жаровней, налив в нее кунжутное масло – то самое, в котором обжаривают сыр. Приблизившись ко мне, она развязала тесемки моих широких штанов, обвязала мне яички шнуром, и, вложив шнур в руки двух своих служанок, велела им тянуть за концы. Они повиновались, и я впал в беспамятство – ужасающая боль вырвала меня из этого мира. Тем временем она подошла со стальным лезвием и отрезала мое мужское естество – теперь я походил на женщину, – после чего прижгла рану кипящим маслом, втирая порошок. Я тем временем лежал без сознания. Придя в себя, я обнаружил, что кровотечение остановилось; она приказала рабыням развязать меня – мне было велено выпить
